~ Сон зимней ночью ~ Sleep on a winter night ~

Самый грустный финал дает самый бешеный рейтинг. И судьбы веретено сплетает эфирные сети. Вспомни куда ты метил и посмотри, кем ты стал. Верно ли приоритеты расставил ты по местам? [ST ft. Serezha Raev] — Герой

Курапика нависает сверху, над лежащим на земле другом и одновременно цепляется за его руку — то ли собирается тормошить чтобы привести в себя, то ли просто боится что сейчас снова нахлынет тот ужасающий кошмар в котором он не является собой, в котором он не живет, а влачит жалкое существование, день ото дня захлебываясь и задыхаясь в ощущении пустоты и ненависти. Последние, прожитые годы кажутся каким-то диким сном. Последние… последние двадцать лет, если быть точным. Он пытал и убивал, он калечил, он смотрел свысока на весь мир вокруг — и в особенности на своих друзей, пытающихся привести его в чувство, заинтересовать хоть чем-то кроме мафиозных дел, а так же кроме поиска алых глаз. А потом они, — его друзья, — отступились. Но как он мог винить их, если сам не видел себя за тем чудовищем, которое отображалось в зеркале? Чудовищем, державшем в руках ножи и огонь, чудовищем которой начинало прижигать его каленым железом ненависти и отвращения к самому себе, стоило лишь обернуться, стоило лишь посмотреть в любую другую сторону или попытаться сделать шаг в сторону от дороги мести. На его шее будто был затянут тугой ошейник… который расстегнулся сейчас, наконец, позволяя Курапике с хрипом вырваться на свободу. — Леорио. С тобой… все в порядке? Но Паладинайту потребовалось несколько непростительно долгих мгновений, чтобы осознать то, что он видит. [и то, что он слышит] [непростительно долгих] — Извини. Курапика замер, сглатывая, а потом отодвинулся, через силу заставляя себя разжать пальцы. Он и себе отвратителен — за предательство их дружбы, за все эти годы, что использовал Леорио как удобную ему вещь, делая тому больно раз за разом, слово за словом. — Извини. [извини за все] Что Куроро с ним сделал? А главное как он это сделал и зачем? Неужели было не проще убить? Или же он хотел всласть помучить Курута напоследок? — Нет-нет, все в порядке! В отличие от Курапики у Леорио по-прежнему болит колено и, — хоть он не может посмотреться в зеркало, — его руки все так же покрыты пигментными пятнами от лекарств, а костяшки все столь же узловатые от тяжелой работы руками и от возраста. — Все в порядке. Но разве можно убедить словами человека столь сильно ненавидящего себя? Леорио прекрасно знал как недоверчив Курута к тому, что вырывается из человеческого рта. Он смотрит только на поступки — поэтому Паладинайт протягивает руки, чтобы обнять этого потерянного ребенка… а потом замирает. Первый порыв — это что-то из прошлого, что-то, растущее из ямы, откуда Леорио с корнем пришлось вырывать свою болезненную любовь. Он только потом вспоминает, что его объятия в последние годы расценивались Курапикой как жалость и проявление слабости. — Все действительно в порядке. Все что ему остается — это усталая, подрагивающая улыбка и взгляд, лишенный надежды. А еще — невесомое прикосновение кончиками пальцев к чужим плечам, затянутым в белую рубашку, сейчас висящую с Курута, как на слишком маленьком манекене. Но, кажется, Курапике и этого хватает. Он не делал ничего подобного много-много лет. Он так давно сам, — первым, — не обнимал Леорио, а сейчас вжимается что есть силы в жесткую ткань пиджака, пахнущую ни на гран не изменившимся за двадцать лет парфюмом. В чем-то Леорио безумно старомоден и привержен привычным вещам. Незыблем. Он всегда был тем островком спокойствия, за который Курапика мог зацепиться. Киллуа — за Гона, а Курапика — за Леорио. И даже если это всего лишь небольшая передышка, если это всего лишь легкий сон, навеянный Куроро Люцифером, который рассыплется от любого неосторожного движения, Курапика все равно счастлив его видеть. Искренне, неприкрыто, болезненно счастлив. А может быть они просто, наконец, мертвы? Может они заслужили этот покой, о котором так горячо и убедительно говорят церковники? Покой. Мир в душе и лишь легкая грусть вместо сжирающей тебя ненависти — ведь какой в ней [в ненависти] смысл после смерти? И место, полное знакомых запахов — Курапика даже спустя столько лет не спутает ни с чем запах этой земли, этих деревьев, этого солнца. Ароматы свежего хлеба и жареного мяса, идущие со стороны деревни… [что?] Курапика вздрагивает всем телом, неверяще выпрямляется под внимательным взглядом Леорио, все ждущего, когда Курута уйдет в очередной срыв. Паладинайт слишком долго был врачом в госпитале, он знает, что вспышки просветления могут быть и перед самым тяжелым помрачением, когда больной выходит из своего коллапса, например, после аварии… а потом осознает что все его близкие мертвы и впадает в такое сумрачное состояние, откуда лишь одна дорога — за грань. — Ты чувствуешь? Слышишь? Запахи и звуки жизни совсем рядом. И это, должно быть, действительно их посмертие, ведь в любом ином случае как может быть снова жив его клан? Леорио действительно и слышит, и чувствует. Но он не думает о смерти — он просто не сможет заставить себя поверить в то, что Куроро их убил. »… позволь показать тебе то, что осталось за кадром» «Тебе тоже стоит увидеть» Эти двое, — Куроро и Пайро, — говорили о чем-то совсем ином, нежели смерть, но в глазах Курапики светятся искры такого счастья… от этого счастья внутри Паладинайта что-то закручивается тугим узлом и хочется выть раненым волком. Имеет ли он право разбивать чужое сердце? Даже если его собственное давно разбито этим же человеком… «Тебе тоже стоит увидеть» — Пойдем. Познакомишь меня с родителями. Улыбка выходит натянутой, откровенно жалкой. Он подталкивает Курапику, чтобы тот встал, а потом и сам поднимается на ноги резким рывком, пересиливая протестующее, т`окающее от боли колено. Горячие прострелы становятся только сильнее от напряжения и от того что нигде в обозримом пространстве не наблюдается трости… но можно и потерпеть, в конце концов. Ток-ток-ток. [ты сам это выбрал] Ток-ток-ток. [руки — инструмент врача, ты не имел права их повредить] Ток-ток-ток. [но нога… ногой ведь можно пожертвовать…] [… и меру своей боли ты отмерил себе сам] Жар расползается во все стороны, отдает даже в голову, тянет мышцы, накручивая их на костяные колки, не дает идти слишком быстро, следом за спешащим Курапикой. А тот почти бежит вперед, забывая самого себя от счастья… и исчезает впереди, меж зелени кусов и деревьев, меж высокой травы этого леса. [как и было всегда] Это напоминает один из кошмаров Леорио, в котором Курапика уходил, пропадал и как бы Паладинайт не тянулся — никогда не успевал остановить друга. Он и сейчас невольно протягивает руку вперед — скорее инстинктивно, нежели осознанно. … что бы эту руку перехватили и мягко, но настойчиво толкнули вниз — заставляя опереться о чужое плечо. — Это было очень трогательно… Куроро улыбается, обнимая Леорио за талию, чтобы помочь стоять ровно и чтобы чуть облегчить боль от того как Паладинайту приходится опираться на покалеченную им же самим в прошлом, ногу. — … то как он к тебе прижимался. В чужом голосе лишь обычная мягкая насмешка, на губах — все та же улыбка… но что-то есть в глубине этих темно-серых глаз. Ревность? Может ли такое быть? Всего парой часов назад Курапика совсем не являлся конкурентом для Куроро, относясь к Леорио как к своей собственности, но при этом не желая давать ничего взамен. А теперь… «т а к о й» Курапика — улыбчивый, мягкий, открытый… неужели он вызывал у Люцифера беспокойство? От этой мысли Леорио не может не усмехнуться — остро и болезненно. — Он мой друг. Пальцы Паладинайта подцепляют острый подбородок, заставляя Куроро задрать голову, глядя прямо в чужие глаза. — А вот ты — моя подружка. Помнишь? Он снова [сам] его целует. Быстро, смазано, но при этом настойчиво и с такой силой, будто хочет оставить след на этих бледных губах. Это поцелуй — как клеймо, как печать под договором о купле-продаже его бессмертной души. Теперь только Куроро ее владелец. Но и Леорио, как покупатель — имеет очень много прав на своего личного Люцифера. — Теперь ты может, наконец, расскажешь, что за хрень тут творится, черт побери? И… … сердце внезапно пропускает удар. Даже боль от колена замирает, испуганная внезапно пришедшей на ум мыслью. — … ты ведь не использовал Нен? [скажи мне, что ты ее не использовал] [скажи мне, что все будет хорошо] — Это не Нен. Конечно же, стервец понимает все и сразу — для него нет ни одной тайны в этом человеке — Леорио Паладинайте. Он весь — на страницах того самого контракта о купле-продаже, без подвоха и без скрытых строк. Но, ведь именно из-за этого Куроро когда-то и захотел его украсть, правда? — У племени Курута хватает своих секретов — их [нас] не зря называют алоглазыми дьяволами. В конце концов, ты видел, на что способен Пайро. С такой улыбкой можно как говорить чистейшую правду, так и бессовестно лгать, но Леорио лучше об этом не думать. — Пойдем. Скоро все начнется. Что-то снова неуловимо меняется в серых глазах Куроро — они будто становятся темнее, как небо заволакивает тучами перед самой жуткой грозой. — Начнется… то, что случилось с кланом Курапики? Это ведь твои воспоминания, да? Сложно не догадаться, особенно когда ты всю жизнь учил себя думать головой, а не поступать импульсивно. Куроро кивает, двигаясь вперед, в ту сторону, где исчез [как-оказалось-не-последний] Курута, а Леорио не остается ничего иного кроме как идти рядом, опираясь на чужое плечо и ощущая, как мальчишка помогает ему поддерживать равновесие. — Вы действительно вырезали весь клан? Мужчин и женщин… и даже подростков. Куроро сам так сказал. — Ты ждешь от меня оправданий? Я ведь чудовище, мерзкий ублюдок, монстр во плоти и сам дьявол. — Алоглазый дьявол. Кажется, Леорио начинает привыкать ко всем этим провокациям в речи Люцифера, которые тот использует, чтобы отвлечь собеседника и заставить его свернуть с намеченного пути, обойти темы, на которые сам Куроро говорить не очень-то и хочет. — Ты пообещал матери Курапики не трогать его и сдержал слово. Тебе незачем было этого делать, не будь у тебя хоть какой-то моральной привязанности, мать твою. Эти слова заставляют мальчишку на миг прикрыть глаза. Улыбка на чужих губах становится подрагивающей, нарисованной линией, — на краткий миг его слабости, — а потом снова замирает как самая идеальная маска. — Она напомнила мне мою собственную мать. Женщину, пошедшую против всего клана, только чтобы уберечь своего ребенка от беды. Я, знаешь ли, полукровка. Курута веками старались контролировать собственную кровь, смешивались лишь друг с другом и с редкими гостями, чтобы не выродиться окончательно. Вычислили то идеальное уравнение инбридинга, при котором рожались сильные дети, которых они могли контролировать. А тех кого не могли — от них избавлялись. За последние сотни лет сбой этой системы произошел лишь однажды. На мне. — Контролировать… собственную кровь? Почему-то это напомнило о семье Киллуа, в которой также вели жесткую линию размножения, разрешая размножаться лишь основной линии — главе клана и его будущей жене. Золдики до такой степени свихнулись в итоге на этой теме, что Иллуми, — старший брат Киллуа, — оказался болезненно привязан к своему младшему, зная, что сам главой клана не станет никогда и, мечтая управлять семьей через любимого младшего. Его ведь учили любить Киллуа — вбивали в него эту любовь, втыкали иголками в голову с того самого момента как Киллуа родился. Неужели Курута такие же? [даже хуже] — Когда-то, — безумно давно, — алоглазый Император правил всеми пятью континентами. Правил жестко и жест`око, и первые члены только-только созданной Ассоциации Хантеров приложили немыслимые усилия, чтобы от него избавиться. Жалкие остатки выживших членов клана Курута были вынуждены бежать, — скрываться в самых опасных регионах, — пока память об их преступлениях не сотрется из короткой людской памяти. Интонация голоса Куроро не изменилась и на йоту, оставаяясь все такой же мягкой — будто он рассказывал Паладинайту старую сказку, пока они подходили все ближе к селению. Леорио уже видел забавные крыши и яркие, будто покрытые глазурью, расписные стены крайних домов. — Ты ведь являешься заместителем нынешнего Главы Ассоциации, да? Помнишь, сколько закрытых и опечатанных дел лежит в вашем особом хранилище? Их может открыть только действующий председатель. Как можно не помнить? Вступив в должность, тринадцатый президент Чидл прочла с десяток тех папок и ей хватило этого, чтобы в ужасе сбежать. Рассказать о прочитанном она не могла — Нен-клятва, данная при вступлении в должность не позволила бы ей этого. Но, даже не зная содержания, Леорио прекрасно догадывался о нем. Даже просто, будучи помощником Паристона, он много раз сталкивался с тем, что Большая Пятерка, — фактические хозяева всего и вся на пяти континентах, — использует Ассоциацию как своих цепных псов, устраняя их руками неугодных. Грязная, отвратительная правда, тяжелый груз который под силу нести лишь таким людям как Исаак Нетеро… или как Паристон Хилл, любивший Нетеро преданно и беззаветно, какой бы тварью его не считали. Леорио не мог не уважать этого человека, взявшего на себя роль пугала, неприятного, скользкого типа, закрывающего собой, как ширмой, неприглядную истину с которой многие не смогли бы жить. — Значит, клан Курута скрывался… — … потому что они все являлись приговоренными еще до своего рождения к смерти — от мала и до велика. А мы, — Пауки, — были еще слишком слабыми, чтобы суметь защититься от Ассоциации. Смерть же клана Курута, — случайно раскрывшего свое местоположение, — являлась ценой нашего существования в то время.