Ромео и Ромео

      Нико глаза прикрыл от боли, когда обдало жаром щеку, что ощутила удар руки отцовской. Проглотить, как прежде, это унижение было ему не в тягость. И пусть здесь, в стенах их дома, нежели сорвался б он в поместье их врага. То стерпеть бы не сумел, не перед человеком тем.       - Юнец неблагодарный, не знающий ни достоинства, ни чести! – Герберт причитал.       Николас головы своей не поднял, лишь вцепившись хваткой мертвой пальцами в ткань рукава. И страх, что мог обуять его без какого-нибудь сомнения, сместило в груди его иное чувство. Стыд. Жгучий беспросветный стыд.       - Отец... – подал наконец он голос, взглянув на патриарха. – Мне говорил ты, чтоб держал за зубами свой язык, да только можно ль, когда видел я воочию, сколь наглости в том, кто готов назвать себя женихом моей сестры?       - Когда видел? – усмехнувшись, вопросил отец. – Покуда не возомнил ты, что имеешь право голос подавать, суд вершить над тем, в ком мужества больше отродясь, чем в тебе самом. Распустить язык в их доме... Будь воля моя на то, не находясь сейчас под взорами города всего, лишил бы тебя я головы, не усомнившись в том ни на мгновение.       Николас зубы сжал, стараясь слова лишнего не проронить, ясно ощущая крови вкус во рту своем.       - Не желаю я, чтоб будущий союз наш развалился, коль сестра решила так, однако... – Он выдохнул, себя держа в руках. – Как могу я стерпеть его фривольность? Неуважение, что так явно витало вокруг него? То не ради самого себя. За честь Марии стоять я должен до самого конца, покуда тело мое дух свой не испустит.       - Не смей говорить о чести. Не тебе судить о том, – прервал Герберт речь его, однако, едва только замахнувшись, чтоб усвоил отпрыск свой урок, его остановили.       - Отец, прошу тебя, – Мария вмешалась, встав меж ними. – Не наказывай его за то, что защитить желал меня. Не сделал брат мой старший ничего дурного.       - Молчать, – холодно отрезал Альдебург, меж тем, все же руки свои прибрав, но сжимая те опасно в кулаки, словно сдержать стараясь гнев свой, не остывший. – Дочь моя, о поведении твоем матери положено в ответе быть. Ныне ты – залог конца войне меж нами. Однако он, – мужчина бросил взгляд на сына, – одним ненужным словом может разрушить то, что построиться еще даже не успело.       - Артур оскорбленным не казался вовсе. Уверена, что на балу, где объявим люду мы о решении своем, разрешиться все во благо. Всей семьей окажемся мы в доме том. – Мария брата за руку взяла, словно тем поставив точку. – И завершиться та тропа, что залита была сплошь кровью.       Герберт возразить не смог бы, как бы не желал. Сгорая от внутренних терзаний, мужчине лишь смириться оставалось. У дочери его, увы, не было иного брата на грешной сей земле. И по всем правилам приличья, тому должно было в судьбе сестры роль свою сыграть.       - Прочь с глаз моих долой. Не желаю более видеть твоего лица, – сцедил отец, окинув сына взором, покидая залу, дабы гнев свой остудить.

***

      Стены сего дома всегда давили на него, и Николас желал бы, чтобы сложилось все иначе. Да только был ли в праве он судить об том? Проклятие и позор для рода Альдебургов – так с детства слышал он со всех сторон, из каждых уст, все тая в себе.       Глядя теперь на звезды, что озаряли небосвод ночной, дыхание его вновь в горле болью ощущалось. Хотелось ему вздохнуть, да в грудь воздух сей ступить не мог, обойти барьеры. Но более всего обиду, ненависть, подобную тому, как одержим глупец, что не в силах объект желаний всех вытравить вовеки из сознания своего. И отчего-то легче было, когда все его негодование сумело обрести облик ясный в Артура лице.       - Отец жесток сегодня, – входя в покои брата, молвила сестрица. Подле него опустившись у окна, однако не сумев тем свести взор Нико от ночного неба, Мария щеки его платком коснулась. Влажность и прохлада обдали рану, что отозвалась на коже болью новой.       - Также, как и всегда, – отмахнулся Николас, ладонь опустив свою поверх ее руки. – Я привык. Не стоило влезать тебе. Не хочу я, чтобы в ярости отцовской, тебя настигло наказание за меня.       - Не проси о таком, – взмолилась в миг Мария, суровым взором взглянув в его глаза. – В одном был прав отец. Нет более братьев у меня. Одни с тобой мы друг у друга есть. И коль не стану о тебе страшиться, так о ком тогда?       - Я оставил на съедение тебя в пасти у волков. Мне все же поучиться стоит за зубами язык держать свой, – усмехнулся Нико, вспоминая ужин тот и все свои слова. Быть может, окажись умнее, сумев сдержать поток нелестных слов в отношении наследника Монтгомери, обернулось бы иначе все.       - И все же... Сегодня ты другой, – заметила сестра, платок сложив на коленях у себя. – Высказать Артуру в лицо слова те, высказать отцу, а после в раздумьях очутиться здесь. Что-то терзает, брат, тебя? Или я все же не права?       Николас прикусил язык свой, постаравшись в голове ответ сыскать. Не сможет он себя заставить в откровении открыться. Ни о ночи бала, ни о грубостях жениха ее. Пусть окажется Артур лишь его врагом. Однако сделать его таким в глазах сестры он не решится никогда. Брак состоится, не им судьбу его решать. Но позволить сестре своей ненавистью воспылать все той же к тому, с кем остаток века провести ей должно... Юноше жестокости не хватит.       - Когда речь о тебе заходит, в голове моей порядка нет, – заключил он, впрочем вовсе не солгав.       - Не говори, что так тебя задело опоздание Артура или его язвительный язык, – с улыбкой молвила Мария. – Нико... – Она руки его коснулась, делясь теплом своим. – Понимаю я, что это первый раз, когда семьи наши встретились без желания кровь пролить друг друга. Однако не знала я, что заденет это и тебя. Поступи кузен наш так, не поразилась вовсе я. Что же до тебя...       - Ты – одна мне на земле отрада. И счастья я тебе желаю, – прервал речь брат ее.       - Понимаю. И счастья ради, хочу я проникнуться теплом к нему. Быть может, любви мне не сыскать, как в романах тех, что читал в ночи ты, однако... Уважение питать к супругу... Звучит не столь ведь плохо.       - Меня мудрее ты. Здесь сомнений вовсе нет, – тише молвил Николас.       - И тебе счастья я желаю. – Теплом окружив, сжала она ладонь его в руке своей. – И надеюсь я, что испытать его суждено тебе уж скоро. Не знаю я того, кто заслужил бы более тебя его.       Николас ладонь ее к себе подвел, касаясь губами нежно, бабочки подобно крыльям, когда над цветком порхает та. То святыни прикосновению подобно, как ангела б касались люди, будь право на то у них, будь облик осязаем у творцов, хранителей судеб всех людских.       - День тяжелым был. Иди к себе. Пусть сладок будет сон. Коль жениха захочешь лицезреть, то пусть тебе приснится он.       - Не сиди допоздна, – предупредила его Мария, поднимаясь от окна, к двери ступая.       Вновь в тишине оставшись, Николас к зеркалу ступил, окинул взором отражение, будто чужака, что увидал впервые. Рана на щеке ему красы не прибавляла, да только мужеством не преисполняла вовсе. Над столиком он опустился, лицо свое в свечей сиянии оглядел. Точеные черты остры, светом ледяным глаза глядят, золото волос, что теплом в полумраке отдавали. Быть может, худ, невысок, так что ж теперь?       Рука его над гладью вознеслась, огладила в отражении черты. В ночь ту, когда очутился он под маской, никто обмана не заметил. И сумел бы кто язык свой распустить? Нет... Вовсе нет, но в том беда ведь и была.       Николас на колени опустился, коснувшись груди своей, где скоро сердце билось. То же ведь, что таилось у матери его, сестры, кузена, дяди и отца. Даже наглец Артур то имел внутри себя. Чем же неугоден оказался только он?..

***

      Артуру порой казалось, что дом родной ему чужим был вовсе. Сколько ночей провел он в мастерской? Не счесть. В окружении красок и холстов, где за каждою стеною был творец такой же, как Артур сам, себя чувствовал живым. Поистине живым, без каких-либо прикрас. В поместье родовом ощущалось все иначе.       Воздух ночной грудь прожигал ему, когда на балконе на перилах он сидел, в колонну уперевшись, глазами огибая города приглушенные огни, где свеча горела в каждом доме. И оттуда веяло теплом, тогда как Артур мерз. Тишина вокруг вдруг шумом в ушах его казалась, когда мир замер на короткий миг.       И невольно в голове образ вдруг возник. Все тот же сад, звезд глаза, небесной тканью облик, мелькнувший в мрачной ночи. Приоткрытые уста, напряжение глаз небесных, что глядели на него, как на главного врага. Впрочем... Был ли он кем-либо иным?       - Час поздний, а сон настигнуть не желает? – разрушил тишины мгновение брат его, плечи потирая от холода ладонями своими. – Ночи нынче не теплы, не так ли?       - Почему ты не у себя? – Артур вопросил, на брата не глядя вовсе. – Детям в этот час спать положено, не так ли?       - Не ребенок я. Шестнадцатый год ведь мне идет, – недовольно молвил Арчи. – Сам ведь не в постели.       - И то верно, – усмехнулся Артур, руки оглядев свои. – Желаешь что-нибудь сказать, раз час покоя моего нарушил?       - Решил я прогуляться... – осекся брат. – Ладно. Лукавить при тебе сродни тому, чтоб граблями грясти по водной глади. Отчего-то знал я, что прийти сон к тебе не пожелает.       Арчибальд руки на перила опустил, вдыхая в грудь прохладный воздух ночи, глаза прикрыв, сумев достигнуть того покоя, что Артур так желал. Брату так просто он давался.       - Полагал я, что вновь в город ты сбежишь, едва гости наш порог покинут. Однако здесь ты, и тому я немало поражен, – продолжил Арчи. – Мария мила собой, не так ли?       - Коль пожелаешь так сказать, то не сумею тебя я осуждать, – выдохнул Артур.       - Что-то не так? Не кажешься ты воодушевленным той, кто музой послужить тебе успел. Так легкомысленна творца натура? Дня тебе довольно было, чтобы выбросить ее из головы? – брат пораженно молвил.       - Она собою хороша. Мила, учтива, воспитана, как леди. Нужно ль большего желать?       - Тебе нужно, – с нажимом Арчибальд давил.       Творческой душе, что взором иным на мир глядит, не простительны столь простые речи. То душа твердить должна, воспаряя над грешной сей землей, облик воспевать, что послужил ей вдохновением, сутью жизни, что в мгновение причину обрела. Когда один лишь локон, голоса легкий перезвон, прикосновения способны весь мир оставить позади.       - Это все пустое. Говорил ведь прежде я, что долг исполню свой семье во благо. И она подходит мне весьма. Скажешь, что не достоин я ее? – с усмешкой отшутиться постарался Артур, беседе дать задору мальчишеской души.       - И правда. Больно хороша Альдебургов дочь для подобного тебе, – Арчи заключил, в улыбке растворясь. – То твое решение. Желаешь так, то пусть. Не мне говорить о том. И не мне с девой этой жить, ложе на двоих делить.       - Верно, – больно резко согласился Артур. – Устал я от тебя. Быть может, прав ты был. Стоило в ночь эту за гостями вслед уйти, раствориться в улочках знакомых, потерять времени отсчет, позабыть фамилию свою, отдаться на происки судьбы.       - Судьба коварна может быть. Не страшно в руки ее отдавать себя?       - Нисколько, – просто бросил брат, спрыгнув, рядом опустившись. – Ты юн еще. Страшен этот мир тебе. Вероятно, врагами вы друг другу можете казаться. А ко мне радушен он, готов принять в свои объятия. И глупец ли я, не оттолкнув их от себя?       - Мне не понять тебя, – вздохнул Арчи, зевая следом.       - Спать иди, ребенок взрослый. – Артур улыбнулся, ладонь опустив свою на макушку брата, волосы взъерошив, подобно тому, как по детству вдвоем они играли. Любил над братом он шутить, тот забавным был в мгновения эти. Щеки его краснели, сходились брови в недовольстве, в глазах его обида раздувалась. Прошли в короткий миг все детские забавы. Растворились, в далеком мире очутились, тогда как сами братья в свете чужом находились ныне.       Артур пробрался тихо в сад, незаметно за старую прошел калитку, что лишь скрипом отозвалась ему. Нога его ступила прочь. Звезд сияние, пьяный разговор у паба, улиц тишина. Ту шаг Монтгомери нарушил, по каменной дорожке наступая.       Он ускорил ход свой, пронесся по дороге, когда ветер встречный в волосах запутался его, кожу холодил, а грудь от жара распирало, когда ноги его пускались в скорость сами, и Артур уверен был, что, возникни преграда перед ним, остановиться те не пожелают.       Благоразумным счесть его никто б не смог, даже пьяница пропойный, что средь ночи в дом бы возвращался. Но на что благоразумье было нужно? Дарило оно хоть миг свободы? Вовсе нет, и в том ответ.       Артур проник без шума за ворота старой церкви, обошел ту, по дорожкам сада, где хлопотал день каждый от самого утра в один и тот же час брат святой Франциск, к каменной дорожке, что из города к полям вела. Там высокая трава скрыть могла тебя от мира, гулял там ветер вечный, шепча истории свои, проблуждав по свету, там небо все простиралось над тобой, глядя глазами звезд, что собрались вместе. Они все ведали, пусть и были молчаливы, но Артур знал, что тайн они скрывают много. И долгие часы он мог пытаться разгадать хоть одну из них.       Опустился Артур на траву, ввысь глядел, затерявшись, став с местом тем единым целым. Грудь его вздымалась, от бега все стараясь отойти. Сердце билось об нее. Болело горло. Дыхание потоком рваным с уст слетало.       «Тебе нужно» – голос Арчи в голове раздался.       Громкий, неприятный шум, что тишину нарушил. Артур руку опустил на грудь свою, пальцами огладил место, где раздавался скорый стук. Душа его молчала, когда на Марию он глядел. Но беды ведь нет в том, и знал об этом.              И пусть, глаза закрыв, пред ним возникнет вновь знакомый взгляд, прикосновения, голос. Напускное то, бред блуждающей души, что ощутить успела то, что не должна.       - Повеса, – губами молвил он одними, хотя в слово это не верил вовсе. Разве мог повеса глядеть тем взором на него, каким окинул Артура брат его невесты? Боль... То боль была, которой прежде не встречал Монтгомери во взгляде глаз людских. И он был боли той причиной. - Николас...