What a pity

      — На хуй иди! — шипел Марти, но его слышали все омеги, переставшие вдруг стучать ложками в тарелках с очень вкусным сегодня томатным супом. — Тебе велено отдыхать!       Не знаю, что Марти увидел на моём лице, но взгляд у него стал задумчивым.       — Ладно. Доешь, иди в свою комнату. Я там тебе всё объясню, — заявил громко, чтобы слышали остальные, а потом и вовсе начал орать, оглядываясь вокруг: — Я смотрю, все наелись? Или зажрались? Теперь весь месяц обеды и ужины по двадцать минут! Всем ясно?       Ложки застучали, ускоряясь с каждой секундой, и мы с Колином присоединились к общему ритму, как только Марти развернулся и показал нам свою удаляющуюся спину.       Разговаривать стало некогда: надо было скорее запихать в себя еду…       Кормили нас, слуг, вроде и неплохо. Но слишком однообразно. Каша утром и вечером, порой одна и та же. Супы в обед чаще всего овощные: фасолевый или гороховый — и редко, как сегодня, например, томатный минестроне. Необычный. И от того, что не часто подавался, было чрезвычайно вкусно… На второе те же овощи — тушёные или разваренные с подливой. Почему-то мяса нам не давали. Наверное, считали, что омегам оно без надобности…       Самым интересным был так называемый общий стол, на который выкладывались гостинцы. Фрукты, конфеты или булочки — всё то, чем кто-то хотел или мог порадовать остальных. У кого-то случался день рождения, кому-то альфа за услугу мог притащить слишком много, и тот делился, или повара выкладывали излишки выпечки. Бывало, что и альфы могли принести вкусненькое, привлекая таким образом к себе внимание.       Я всегда стеснялся брать что-нибудь себе, потому что вроде как не вкладывался. Вот и сегодня на общем стоял кулёк с конфетами. И так хотелось… Но я сегодня был предметом всеобщего внимания, поэтому только вздохнул и, покосившись на сладости, прошёл мимо…       В спальне в первую очередь запихал поглубже под подушку пастушка, чтобы Марти не спалил меня на нечаянном воровстве, и уселся на свою кровать в ожидании вынесенного мне приговора. Особо не боялся, потому что расписка с долгом отца была уничтожена, и мне оставалось в этом доме только выполнить свою часть сделки.       Альфа не заставил себя долго ждать и появился в нашей спальне почти следом за мной. Плотно закрыв за собой дверь, он сложил на груди руки и привалился к ней спиной.       — Что ж ты не сдох на своём ссаном матрасе, а? Столько от тебя неприятностей!       Начало разговора мне совершенно не понравилось, как и тяжёлый взгляд Марти. Но пока он не двигался и не делал попыток приблизиться, было терпимо.       — Вчера Белоглазый приказал отдать тебе расписку. А Сандро уехал… Понимаешь, о чём я?       — Не-е-ет…       Я вообще не знал о том, кто такой Белоглазый и почему у него оказалась моя расписка. А вот куда Сандро уехал? Это действительно важно! Я не хотел из-за его отлучки тут застрять!       — А вот я догадываюсь… — Марти противно ухмыльнулся. — Ты допрыгался, Жалость! Вместо Сандро тебя отымеют так, что забудешь, как тебя называл папочка! Можешь заранее перетащить матрас к своей любимой батарее. Чтоб ты сдох!       — Марти, объясни ты мне толком, куда Сандро уехал. Надолго? — это было самым важным для меня на этот момент.       — Не о том волнуешься, Пити! У тебя нарисовалась проблема посерьёзнее! Сандро не просто уехал — его хозяин отослал. А расписку велел передать тебе ирландец Пат МакЛарри по прозвищу Белоглазый, который при хозяине не просто телохранитель, а лучший друг. И который таких, как ты, одним щелчком отправляет на небо…       — Что же мне делать, Марти? — Злой надсмотрщик за омегами сейчас был для меня лучшим советчиком, хоть ничего, кроме оскорблений и запугиваний, я от него не услышал, если не считать ценной всю информацию, что он на меня вывалил.       — Я бы посоветовал тебе сматываться, но от Белоглазого ещё никто не уходил. А он, похоже, на тебя запал! Видишь, приказал тебе отдыхать! Чтоб ты, значит, под ним только уставал!       Марти замолчал ненадолго и принялся меня разглядывать.       — А ты ведь симпатичный, Жалость. Конечно, когда рожа у тебя синяя и распухшая была, трудно было разглядеть… Но ведь альфам не лицо подавай, а кое-что другое. А этого другого у тебя — два торчащих мосла…       Я, пока его слушал, готов был захлюпать носом. Помощи мне ждать было неоткуда…       — Помоги мне, Марти!       — И чем же я тебе помогу? — хмыкнул управляющий.       — Ты же альфа. И тогда в душе хотел… Я только тем, что ни разу не переспал с альфой, всем интересен.       — Ха! Ладно бы ещё Сандро! Ну уж против Белоглазого Пата я не пойду. Я пока жить хочу!       Я не заплакал. Слёзы сами покатились по моим щекам, на что Марти только облизнулся: сам будучи бессильным недоальфой, он обожал слабости других.       — Ладно. Сегодня уезжают два сезонника. Я слышал, такси пропустят на площадь. Только поздно — в одиннадцать вечера. Со своими альфами прощаться напоследок будут! — Марти опять захихикал. — Только я тебе ничего не говорил!       Как только альфа вышел, моя голова заработала в усиленном режиме.       Марти мне дал шанс! Единственный шанс избежать насилия и боли! А возможно, даже смерти!       Кто этот Белоглазый Пат МакЛарри, я понял сразу. Телохранитель, который вместе с хозяином смеялся над моими подглядываниями и страхами…       Я ненавижу альф! Начиная с трусливого Марти и заканчивая тестостероновыми монстрами — телохранителями.       Прижав к животу пастушка, я свернулся в комок под одеялом и пролежал так без сна всё послеобеденное время и весь вечер, слушая, как укладываются после ужина и обязательного душа омеги в нашей комнате.       Больше всего я боялся того, что как только все улягутся, то я засну: до одиннадцати было добрых четыре часа…       Потом боялся, что не уснёт кто-нибудь из парней.       Потом — что сезонники откажутся взять меня в такси.       Единственное, чему был рад, — это тому, что у меня есть куртка и обувь…       Огромные электронные часы, отсчитывающие время начала и окончания нашей работы, висели в большом холле, и их было видно из любой комнаты прислуги. Вот только дверь в нашу кто-то закрыл наглухо, и мне приходилось ориентироваться на ощупь.       Засыпали все обычно в районе половины десятого, если не брать во внимание «ночные свидания» омег. Полежав ещё немного, после того, как все засопели, я тихонько встал, обулся, накинул куртку и, сунув в карман статуэтку, двинул на выход…       Самым сложным было покинуть не особняк, а пересечь двор до входной калитки. Но, зная, какой за ней надзор, я заранее решил попытать счастья через транспортные ворота…       — Далеко собрался? — простуженный голос стоящего на охране шлагбаума альфы раздался хоть и внезапно, но вполне ожидаемо.       — Мне велено отнести кое-что в тот дом, — я кивнул сначала на свой карман, оттопыриваемый пастушком, а потом на ближайший особняк.       Альфа был немолод и смотрел с подозрением… И тогда я пошёл ва-банк, чувствуя одним местом, что это выйдет мне боком:       — Меня Белоглазый послал! — я чуть понизил голос, а дрожал он у меня сам по себе и от холода, и от страха.       Щека сторожа дёрнулась: вряд ли бы кто впустую стал манипулировать таким именем.       — Ну, иди. Поднырни под стрелу, — он указал на шлагбаум. — Обратно побежишь, стукни мне в будку, что пришёл.       Я закивал, боясь, что испуганным перестуком зубов выдам себя. Чтобы поскорее уйти, упал на колени и на четвереньках пополз прочь: хорошо хоть, сами ворота оказались не заперты, так что на свободе я оказался буквально через минуту.       Площадь из окон третьего этажа я видел тысячу раз, поэтому и убежище нашёл быстро: неизвестного назначения шатёр между двумя скамейками, что стояли под одиноким фонарём.       Я точно знал, где буду ждать сезонников, как и то, что воспользуюсь именем страшного Белоглазого: зря, что ли, полдня лежал под одеялом, просчитывая варианты.       Я даже время рассчитал почти правильно.       Потому что не успели у меня окоченеть ноги до состояния, когда уже не чуешь их, как со стороны дальних особняков вышла толпа омег. Человек восемь, не меньше! Они негромко разговаривали, смеялись, курили.       А у меня ледяным камнем ухнуло вниз сердце: «А вдруг все они уезжают? И мне не хватит места?»       Глупо было надеяться на нечаянную удачу…       Среди омег-сезонников я из своего укрытия увидел Майки и так обрадовался знакомцу, что, забыв про осторожность, рванул к нему.       — Майк!       Он обернулся и поначалу не узнал меня в свете фонаря:       — Ты кто?       — Это я! Питт Стивенсон…       — Ох, Питт! Ты чего здесь?       — Я хотел уехать… Напроситься в попутчики.       — Ты сдёрнуть, похоже, решил, приятель? — Майк подошёл ко мне вплотную и стал разглядывать моё лицо.       — Я отдам свою долю за проезд! Мне только до сто шестого добраться бы! Майк! Пожалуйста! Я могу в ногах сесть у кого-нибудь…       — Да ладно, — Майку стало неловко от моего умоляющего тона. — Есть места. Уезжают только Бабочка и Николас, — он кивнул на двоих парней с рюкзаками за спиной и сумками, которые они поставили между ног. — Остальные — провожают. Мы, знаешь ли, тоже своих поддерживаем.       Каких — «своих», понятно. И Майк вдруг подул мне на лицо, наклонившись прямо к моему носу. И я почувствовал, как по щекам бегут щекочущие дорожки моих невыплаканных до его дуновения слёз.       — Ник-и! Возьмите с собой Питта! Ему до поворота на «тридцать восемь сто шесть»!       Омега, которого Майк окрикнул, повернулся, скользнул по мне взглядом и кивнул.       — Скажи, что я потом отдам деньги за проезд!       — Только он на мели…       Николас теперь даже не повернул голову, только ладонью с зажатой между пальцами сигаретой махнул нам, что согласен.       — Ну вот! — Майк хлопнул меня по плечу. — Счастливого пути! Только… Если ты линяешь отсюда, никому не сказав, то хочу предупредить: от этих парней нельзя улизнуть. Подумай, что с тобой сделают, когда найдут. А то, что найдут, я тебе гарантирую.       Я бы, может, и подумал… Но когда у тебя ноги вмерзают в землю, а рядом останавливается машина и в её салоне сразу видно, что тепло, потому что таксист сидит без куртки, думать ни о чём, кроме спасительного тепла, не хочется…       — Эй, как тебя? — окликнул меня Николас — они закидывали свои вещи в багажник. — Питт? Садись рядом с водилой. А мы на заднем сиденье подремлем…       — Прощание было жарким? — тут же подхватили его слова провожающие. — Сидеть только бочком можете?       Но ни Николас, ни тот, кого Майк назвал Бабочкой, ничуть не обиделись, только ржали сильнее остальных, когда залезали в такси через задние дверцы с разных сторон.       Развернуться таксисту было где — площадь большая, но когда он завершал манёвр, почему-то прямо перед особняком Оллсопов, у меня ухнули вниз все внутренние органы.       Но секунда…       И мы уже катили к проходной, что на выезде из «Пули». Никто нас не тормозил, не досматривал: смысла в этом не было. Потому что никому в своём уме и в голову бы не пришло сбежать отсюда, прихватив украденное…       Я прилип носом к окну. Далеко вокруг лежал снег. Я и не думал, что может быть так много снега… Та пустыня, которую мы проезжали, когда нас везли в посёлок, сейчас, ночью, казалась огромным белым ковром, на который вдобавок навалили несметное количество лёгкой паутины: чуть искрящейся и завораживающей.       Откуда мне, омежке из городских трущоб, можно было бы увидеть такое чудо? А пришлось…       Ноги согрелись. Их даже почти не кололо иголочками: лишь немного в самом начале…       В салоне было даже жарко. Водитель не обращал внимания ни на меня, ни на сидящих сзади. Видимо, такие рейсы ему были не впервой…       Мы проехали, наверное, половину дороги (почему-то расстояние мне показалось именно таким, хоть на самом деле, скорее всего, не преодолели и трети…), когда вдруг таксист резко взял вправо, чертыхнулся и ударил по тормозам. Я кулем свалился вперёд, под ноги — туда, где и собирался ехать с самого начала. Парни-омеги тоже запричитали сзади… Лишь когда дворники расчистили передо мной, вылезшим из укрытия, стекло, я увидел, что дорогу нам перегородил обогнавший и закидавший нас снегом с обочины из-за резкого торможения огромный джип.       — Кто из вас накосячил, долбоёбы? — наш водитель говорил спокойно и невозмутимо.       А я, конечно, сразу знал — кто…       Альфа, выпрыгнувший из джипа, показался мне огромным и очень страшным: а кто бы не испугался, увидев свою смерть?       Водитель такси, как есть, в одном свитере, тоже вышел из машины, захлопнул за собой дверь и пошёл навстречу громиле.       Их разговор длился не больше минуты. А потом…       Потом альфа из джипа обошёл таксомотор и, открыв дверь с моей стороны, за шиворот вытащил меня на улицу.       Таксист мгновенно прыгнул на своё место и, захлопнув свою и пассажирскую, которую не закрыли за мной, дверцы, плавно вырулил на дорогу.       И всё, что я видел сквозь слёзы, — это удаляющиеся огоньки габаритов машины…       Меня всё так же держали за шиворот: я даже не касался ногами земли… А альфа, как и я, провожал взглядом уехавшую машину.       Потом обошёл джип и закинул меня на заднее сиденье. Как шелудивого пса…       Не в багажник — и то радость.       И теперь я знал, почему этого телохранителя все звали Белоглазый.       Он был в ярости!       И от этого его едва голубая радужка глаз практически слилась с белыми же глазными яблоками.       Эти глаза я видел в зеркале заднего вида и начинал трястись под этим взглядом. Если на улице у меня замёрзли руки, ноги и глупая голова, то от пристального внимания альфы — леденела душа…       — И далеко ты собрался? — Белоглазый уверенно развернул джип, и мы направились в сторону посёлка.       — Домой.       — А что так не по-людски? Ни с кем не попрощался…       Ответить альфе мне было нечего, и я просто пожал плечами.       Белоглазый тоже решил больше ни о чём не спрашивать: смысла в разговоре не было никакого. И мы оба замолчали. Альфа следил за дорогой и уверенно вёл машину, а мне даже в окно смотреть не хотелось…       Всего-навсего мой побег занял часа три. Омеги из моей спальни даже не проснулись, когда я вернулся.       И я почему-то решил, что меня сдал охранник с транспортных ворот — больше некому.       Поставив пастушка на тумбочку, я горько ему улыбнулся: не смогли, приятель, мы вырваться!       Теперь даже шанса у меня уже не было.       Во-первых, за мной будут настороженно приглядывать.       Во-вторых, я видел то бескрайнее снежное поле…       И если до этого я ещё мечтал, что смогу добраться из посёлка до Мэдлока пешком, то теперь понимал, что легче сразу выпилиться, чем замёрзнуть на половине пути.       Самое смешное, что стоило мне только забраться под одеяло, как я мгновенно уснул.       И снилось мне что-то очень хорошее… Во сне было тепло и уютно — так, как никогда в жизни не было до этого.       Разбудил меня, да и всех остальных омег в нашей комнате Марти. Он ещё от двери позвал:       — Пити!       Голос у альфы был злой. Я же, вынырнув из ласковых лап Морфея, сразу понял, что мне конец!       Он подошёл к моей кровати и теперь рассматривал статуэтку на тумбочке.       — Как это здесь оказалось?       — Я взял её… Помыть.       Если меня вернули из-за украденного пастушка…       — Убери! Куда я должен сложить твоё барахло?       В руках Марти держал стопку пакетов.       — Это не моё…       — Раз я говорю, что твоё, значит, знаю, что говорю!       Пастушок привычно перекочевал под подушку. А на тумбочку альфа сложил принесённые вещи.       — Это передал телохранитель хозяина. Сказал, что всё — тебе.       Я, видимо, выглядел испуганным, потому что Марти добавил:       — Кому понравится, что по этажу слоняется оборванец! Вот и решили тебя приодеть. Прежде чем раздеть!       — Но… — у меня слов не было, и я обернулся к другим проснувшимся парням.       Те сидели взъерошенные и тоже ничего не понимали: слушали, что говорил Марти, и, похоже, тихо охеревали…       — Чего тебе не ясно? Проснись, блять, уже! Меня тоже из-за тебя подняли чуть свет! Я тебе кто? Горничная? Какого хера… Ты не воспользовался моим советом?       Так вот почему этот недоальфа так злится!       — Переоденься перед тем, как пойдёшь убирать этаж! Понятно тебе, Жалость?       Я кивнул. Из всего, что сказал сейчас в комнате Марти, мне было понятно только это.       Нужно переодеться…