What a pity

      Глаза альфы поменялись в моменте. Он уже понял, что напугал меня, и теперь отступил вглубь кабинета, оставляя мне возможность маневрировать свободно.       Учитывая, что ключ он при этом положил на стол и дотянуться я до него мог с лёгкостью, шанс на удачное бегство у меня был очень велик.       — Ты ведь не понимаешь, что творишь? У меня есть омега! У меня двое детей! А ты… Ты мне глазки тут строить решил? Ты знаешь, что будет, если хоть один твой томный взгляд на меня заметит Лис?       Дилан выдохнул, раздувая губы:       — Я и отказать ему не могу! Я и риски должен учитывать! Если с твоей рукой будет что-то не так — я виноват буду! Ты понимаешь или нет? Хлопаешь ты глазищами… Я не боюсь. Давно уже. Но у меня есть семья! А Оллсоп не знает, что это такое! Чтоб его…       Доктор Робб устало свалился в кресло и прикрыл глаза рукой. Потом выдохнул:       — Иди в палату, Питт. Надеюсь, хоть какие-нибудь выводы ты умеешь делать.       В палате, выпив залпом полбутылки воды, которую открыл мне доктор, я будто впервые проснулся-очнулся после операции.       Стыд какой! И с чего это я вообще так «поплыл»? Да мне ни разу в жизни не нравился ни один альфа! Ни в школе, ни на районе… Даже ни в кино!       Пока я сидел на кровати, полыхая щеками, и таращился в погасший экран телефона, который мне вернул после операции Патрик, мне принесли ужин.       Всё, как и обещал доктор Дилан, — из ресторана. Две коробки с наклеенными лого.       Вот только съесть я не смог ни ложки. И не съесть не мог — ведь деньги заплачены…       Вздохнув, глядя на остывающий бульон, я поплёлся назад. В кабинет доктора Робба.       Вернулся я туда, видимо, как раз вовремя. Дилан успел переодеться, переобуться в уличное и как раз запирал кабинет, когда я к нему подошёл.       — Доктор Робб, я… — Он повернулся ко мне резко и выронил ключ: я испугал его.       — Прости, задумался. Что ты хотел? Рука беспокоит?       — Я хотел извиниться и сказать, что не собирался вас компрометировать или обижать… И я, наверное, знаю, почему вы выполняете приказы Оллсопа. Я сам их выполняю…       Лицо альфы расслабилось, и он посмотрел теперь спокойно.       — А вот ты как раз можешь и не выполнять, — Дилан подавил смешок.       — Почему?       — Потому что он сам выполнит любой твой.       — Я не понимаю…       — Уверен, что тебе не сказали. Но уж, извини, я могу только так. Намёками.       Я кивнул, лишь бы закончить разговор. Доктор Робб спешил. К своему омеге и детям…       Я и так отнял слишком много его внимания за эти два дня.       Анализировать я умел, что бы доктор ни говорил.       И то, что Дилан, скорее всего, и был тем врачом, что оперировал Оллсопа после ранения, было понятно, как карандаш. И в том, что никто не собирается потрошить мою тушку на органы, я тоже уже не сомневался. А вот намёки на то, что я могу представлять для Оллсопа какой-то интерес… Разве только в том, что Лис, как и Сандро, захотел трахнуть девственника!       Чуть в голос не рассмеялся, но вовремя прикрыл ладонью рот и отвернулся к стенке: будить звонко сопящего Патрика и похрапывающего господина Самюэля я не хотел.       Утро началось со вздыхающего рядом с моей кроватью Пата. И я уже знал причину его раннего подъёма — мой телефон… Вернее, игры в нём. Взяв с омеги обещание, что он после завтрака снова поучит меня обращаться с недоступными для меня из-за неумения функциями, я отдал ему айфон и хотел было поспать ещё немного: когда ещё будет такая возможность…       Но оказалось, что ко мне гость. И это был не наглый и вездесущий МакЛарри, потому что ждал меня визитёр в общем зале для посещений.       Долго гадать не пришлось. Оказалось, что кроме нас двоих в этот утренний час в комнате с мягкими диванчиками и широкими обеденными столами больше никого и не было.       Сандро.       Я чуть не бросился бежать назад в палату!       Вдруг за «долгом» явился? Я-то свою часть сделки не выполнил!       Потом успокоил колотящееся сердце, прижав руку к груди, — не Сандро вернул мне расписку отца! Так что ему я ничего не должен.       — Привет, Питт! — здоровяк потёр затылок и криво мне улыбнулся.       — Здравствуйте, — я сам едва слышал свой голос, но альфа удовлетворённо кивнул.       — Как у тебя дела? Как себя чувствуешь?       — Всё нормально, — я и понять не успел, когда Сандро оказался так близко, что ненавязчиво подтолкнул меня под спину к дивану, на который я неохотно уселся, не переставая оглядываться по сторонам. Но опасности никакой не было. Двери повсюду были нараспашку. Из коридора слышались голоса персонала и пациентов…       — Я на минуту к тебе, — альфа вдруг покраснел и кивнул себе за спину, где было окно. — Мы в «Пулю» сейчас поедем. Меня вон ребята ждут… Я тебе тут сладостей купил…       Сандро вёл себя странно. И от этого мне становилось только неспокойнее. Я так устал всего бояться! Но вот взгляд альфы стал серьёзным и жёстким, как и его голос, который вдруг обрёл стальные ноты:       — Я спасибо тебе заехал сказать. Ты мне своим отказом жизнь спас. Понимаешь?       Ничего я не понимал, но почему-то кивнул.       — Запиши мой номер. Я теперь должник твой.       — Телефон в палате, — пролепетал я.       Тогда Сандро быстро достал из кармана джинсов пачку сигарет и, оглянувшись вокруг, нашёл глазами шариковую ручку на одном из столов, покрытых белоснежными скатертями.       Накарябав номер, он оторвал мне крышку от пачки и, кивнув на большой пакет с передачкой, улыбнулся.       — Увидимся, Пити!       А я вдруг заметил, что так и прижимаю руку к груди. Левую! И чувствовал, как покалывает кончики пальцев…       — Сандро, — я окликнул альфу, когда он был уже у выхода из зала посещений. — Вы не могли бы передать омегам из моей комнаты, что со мной всё в порядке?       — В дом Оллсопа я теперь не скоро попаду, если вообще такое случится, — альфа хохотнул. — Но пройдоху Марти пару раз натя… увижу! Выздоравливай, Питт. Сам всё расскажешь приятелям!       Он ушёл, а я вернулся с целым пакетом разных конфет, вафель, печенья… И с просьбой к Патрику забить номер телефона Сандро в мой айфон.       — Ты странный такой! У тебя только один номер в списке!       — Просто телефон новый… А какой номер? — Я ведь даже ещё не передал омежке крышку от сигаретной пачки.       — Вот. Короткий! Крутой какой-то, — Патрик повернул ко мне экран. — Он у тебя на sos-вызове…       — Как это? — Откуда мне, прожившему в «тридцать восемь сто шесть» свою жизнь, разбираться в новинках гаджетов?       — То есть если зажмёшь одномоментно любую клавишу, то вызов пойдёт этому человеку. Тут нет имени. Ты сам наверняка знаешь кому!       Я не знал. Я догадывался.       И вот уже у меня в списке вызовов на телефоне три номера: Сандро, Патрика и неизвестного под горячей кнопкой. А ещё усилиями нового приятеля — куча игр и бестолковые регистрации в соцсетях…       Те две недели, что я провёл в клинике доктора Робба, были лучшими на тот момент днями во всей моей жизни. Помимо кормёжки в больничной столовой, мне каждый вечер приносили ужин из ресторана.       Мешок сладостей от Сандро пополнялся тоже ежедневно: раза три заглядывал МакЛарри, пугая своим бесцветным взглядом Патрика. В остальные дни гостинцы приносил Дилан, шутя предлагая нам номер его знакомого стоматолога.       Не помню, в какой момент мы с Патриком с надоевших гонок и стрелялок на моём айфоне перешли к просмотрам фотографий на его «стареньком» по сравнению с моим аппарате и впервые заговорили об учёбе.       Он учился в Лойола, и его кампус находился прямо рядом с озером Мичиган. Те кадры с живописными видами, которые Патрик сделал сам, — завораживали, как и его рассказы про активную студенческую жизнь, про клубы и деятельность в различных организациях.       Всё, о чём он говорил, иногда со смехом, иногда морща нос, было моей несбыточной мечтой…       И если раньше, учась в старшей школе, я ещё думал, выбирал и даже строил планы о месте, где бы я хотел учиться, то теперь, после рассказов Пата, я точно знал, что хотел бы оказаться именно там — в Чикаго Лойола.       Рождественскую ночь мы встречали всё ещё в палате, всё ещё в том же составе.       Господину Самюэлю принесли целую запечённую индейку и картофельный пирог с горохом и черносливом, Патрику — ворох сладостей, а у меня они и не переводились…       В таком же слаженном составе — я, Пат и господин Самюэль — мы провели в клинике доктора Робба ещё неделю после Рождества.       Я уже знал, что за операции и лечение каждый попавший сюда пациент отваливал буквально небольшое состояние. Но оно того стоило. Дилан был хирургом от Бога.       Про то, что я не мог ничего делать левой рукой, я и думать забыл! Если бы не повязки, то, скорее всего, пользовался бы ей уже как здоровой.       То, что нас всех выпишут со дня на день, нам рассказал один из дежуривших врачей.       Доктора Робба вызвали по срочным делам, и он на двое суток оставил клинику. А если учитывать, что делал он это крайне редко, то я мог предположить только, что он отправился в «Пулю»…       Туда, куда я точно не хотел возвращаться…       Но как только я думал о том, что никогда больше не увижу дом Оллсопа, в душе поднимался протест: к особняку я за неполные четыре месяца привык. Больше, чем к полуподвалу в «тридцать восемь сто шесть», куда я намеревался вернуться за документами после лечения в клинике.       Дилан вернулся ровно через два дня и, заступив на дневное дежурство, сразу вызвал меня к себе в кабинет.       Вздохнув и обменявшись невесёлыми взглядами с Патриком, я поплёлся по коридору в административную часть, но доктор Робб, видимо, ждущий именно меня у большой процедурной, сделал мне приглашающий жест войти внутрь, и мне ничего не оставалось, как подчиниться его приказу и улечься там на высокую кушетку…       Настроение у доктора было прекрасным, и он даже напевал себе под нос, пока разматывал мне руку.       — Ну вот, Питт, — Дилан заставил меня согнуть и разогнуть руку, потом попросил поработать кулаком. — Теперь всё дело за тобой: я выдам тебе комплекс упражнений для разработки. Всё прошло успешно, как я и предполагал…       Дилан вертел руку, следил за моей мимикой и реакцией. Видно было, что остался доволен.       — Теперь обсудим то, о чём мы с тобой договаривались… Ты всё так же твёрдо уверен, что не хочешь возвращаться в посёлок?       Я утвердительно кивнул: хоть и было это уже простым упрямством.       — Тогда… Можешь уйти прямо сегодня. Сейчас я отдам тебе выписку, и можешь быть свободен.       — И мои деньги…       — Да. И твои деньги.       Я почти плакал, когда расставался с Патом. Он был очень открытым, добрым и простым парнем. А его семья хоть и обеспеченной, но очень набожной — отсюда и обучение Патрика в иезуитском университете.       — Ты ведь приедешь ко мне в Чикаго, Питт? Я уверен, что с твоим аттестатом ты легко поступишь! А если нет, я попрошу папу замолвить за тебя словечко в братстве, и тогда уж наверняка…       — Я приеду, Пат. Обещаю!       Тепло я попрощался и с господином Самюэлем, но без надежды на новую встречу…       Морозный воздух и витающие в нём ароматы прошедшего Рождества оказались мне по вкусу, и я прослонялся по Мэдлоку, прежде чем отправиться на рейсовом автобусе в свой Восточный район, до сумерек.       С собой у меня была спортивная сумка. Та самая, в которой МакЛарри принёс мне в клинику одежду и обувь. Но появляться с таким баулом в нашем сто шестом средь бела дня я бы никому не посоветовал.       Самым разумным и безопасным я посчитал путь через подвесной мост. А потом той самой тайной тропой, которую я когда-то открыл для себя и однажды порекомендовал незнакомому альфе.       Сто раз проверив и перепроверив, напрягая зрение, чтобы никого не оказалось на противоположной стороне, я прошёл по мосту и незаметной тенью — благо сумерки сгустились до чернильной темноты — пробрался в центр района, в его самое «сердце» — обжитые бараки.       В одном из наших окон — спальне — горел свет. Тусклый. Как от свечи.       Электричества же не наблюдалось во всём доме…       Прикопав сумку со стороны лопнувшей стены моей комнаты, я вошёл домой со стороны входной двери, оказавшейся незапертой.       Отец сидел за столом, уронив голову на руки, — но если и спал, то чутко. Потому что стоило мне войти, как он, встряхнув лохматыми волосами, вскинулся и уставился на меня.       — Блять, Питт! Напугал! Ты мог и постучать! А то третий день твой папаша тут шляется… Мерзкое привидение! И где ты был, маленький шлюхан, я тебя спрашиваю?       — Гулял.       — Не нагуляй мне! Не прокормишь вас, выблядков… Жрать нету, не ищи!       — Я в свою комнату пойду…       — В комнату! — смех отца, хриплый и каркающий, убедил меня окончательно, что он сильно пьян.       Так, что не соображал. Раз третий день ему виделся покойный папа…       Я замер посреди своей «детской»: сюда, похоже, никто и не заходил все эти месяцы. Брать тут было нечего — отец об этом знал, а места ему хватало и в большой комнате, которая была не угловой и от этого гораздо более тёплой. А если и приходили посторонние, то, опасаясь злобного хозяина, никто и не помышлял пошариться по вещам.       Украсть у вора? Дураков не было.       Нырнуть в еле видимый проём между топчаном и полом, сдвинуть нужную трухлявую доску для меня было делом нескольких секунд.       Деньги — все сто пятьдесят мной накопленных долларов — были на месте. Как и упакованные в несколько пакетов документы: свидетельство о рождении и временная справка, на основании которой я должен был ещё в сентябре получить паспорт.       Цел был и мой аттестат. Воткнутый между заплесневелыми к этому моменту книгами на полке, он не пострадал от снующих повсюду в отсутствие хозяина комнаты крыс…       Уходить ночью я не собирался, но и уснуть, пока в соседней комнате был полубезумный от палёного пойла и дешёвого фентанила отец, тоже было невозможно.       Я сидел на своём топчане, запихав под ягодицы документы, деньги, и разглядывал привыкшими к темноте глазами своё «детство»…       Раньше я мог сравнить убогость комнаты только со спальней того омежки в восточном Мэдлоке, которому я преподавал английский…       Теперь же, после особняка Оллсопов в «Пуле», я понимал, что пропасть между мирами власть имущих богачей и пусть даже стремящихся к достойной жизни простых людей из гетто непреодолима…       Когда я уходил, отец спал, развалившись на семейном ложе, где когда-то, вероятно, они зачали с папой меня и где папа уже на моей памяти и осознанности принимал клиентов.       Я остановился, не дыша. На минуту.       Чтобы запомнить… Кто я и откуда. Чтобы забыть… И не жалеть!       Проверив свой «зарытый» тайник и на всякий случай забрав те деньги, что были в сумке (и теперь вся сумма у меня приравнивалась к пятистам долларам), я отправился в школу.       Ученики были распущены на рождественские каникулы, а господин директор по привычке являлся на своё рабочее место с раннего утра. Видимо, тоже было мало радости дома…       Я даже не ожидал, что пожилой альфа будет искренне рад меня видеть! Но после расспросов он, не откладывая в долгий ящик, написал мне характеристику для университета Лойола и даже лично сходил за медицинской картой с отмеченными в ней обязательными прививками в кабинет фельдшера.       Он и напоил меня чаем. Он и еле сдержал слёзы при расставании.       Покидал я сто шестой по всё тому же мосту. Прогнившему и «поющему» мне на пару с ледяным ветром грустную прощальную песню…       Одет я был прилично, благодаря заботе МакЛарри не только по меркам Мэдлока, но и для города «гангстеров».       Потратив на билет до Чикаго двадцать два доллара и шестьдесят центов, с первым автобусом-экспрессом я отправился на север страны, понимая, что, пропустив целый учебный год, смогу только летом подать документы на обучение.       Деньги грели и карман, и душу.       Успокаивали.       На них я рассчитывал найти недорогое жильё и приняться за поиски работы…       Сказать, что меня буквально «смели» небоскрёбы Чикаго, — это не сказать ничего. Пять из десяти самых высоких зданий находились именно здесь, в Чикаго. Мне, омежке из гетто на окраине промышленного Мэдлока, и не снилось подобное величие.       Страх большого города въелся под кожу с того самого момента, когда я, следуя за большей частью пассажиров автобуса, вышел на углу Норт-Мичиган-авеню и Ист-Пирсон-стрит…