Солнце и кинжал

      В народе говорят, будто у ярлины Исанфри́ды нет души.       Знай Сольвейг грамоту — байками о жестокосердной ярлине расписала бы каждую стену своей комнатушки; тем паче, что пуще других чесать языком любит её звероподобная дикая мамаша.       — Это… неспроста, — пьяно бормочет она, шатаясь у прилавка со шкурами и китовым жиром. — Всё связано, всё предрешено.       Сольвейг, дабы гнева не вызвать, лишь кивает — да слушает в который раз, что ежели ярлину Исанфриду разрезать вдоль, то сердца в ней не найдётся; что мать её кровная до власти дорвалась коварством да помощью чудовищ Фьо́трхейма.       Что род её весь таков: бездушен, безумен… что по-обыкновенному его не изничтожить: как-то уже пытались — но она, несколько зим мёртвой пролежав, восстала.       Что, выходит, не суждено ярлине Исанфриде умереть да с дымом от костра вознестись к светлым богиням, как надлежит любой их дочери.       Мамаша всё говорит, тряся рыжими космами — и оттого Сольвейг не замечает затесавшуюся в толпе Бринью.       Ей, право, всё не давали покою те слова, оттого и пошла к подруге: коль нет богинь, может, есть кто-то заместо них — кто присматривает да наблюдает: в жизни, в смерти?..       Да только, заслышав обрывки беседы, вмиг она поглощается другой мыслью.       Матушка… не умрёт?       Не будет высоких костров; тоскливо-торжественных проводов; слёз, застывающих от мороза? Не будет… скальды, чья тоскливая песня растворится в дыму; не будет пира и богинь, принимающих её к себе?..       Бринья хватается за голову, пытаясь осознать — да сама не замечает, как ноги приводят её к дому: понятному, привычному.       — …на её место, Тья́льви, — слышит она, распахивая дверь; посреди зала матушка потирает висок, сгорбившись над картой.       Рядом кивает дружинница — кажется, почти самая главная здесь.       — Целительницы не говорят, болезнь то или отрава…       Матушка, коротко махнув, обрывает её на полуслове.       — Следи за словами: здесь дитя. Зачем пришла?       Бринья подпрыгивает от неожиданности: не обернулась, не пошевелилась даже — а всё равно её приметила!       — Матушка, а правду говорят… что в нашем роду все будут жить вечно?       Та оборачивается с неожиданной тяжестью во взгляде; Бринья теряется в собственных мыслях, испугавшись.       — От кого слышала?       — Там… На базаре — матушка Сольвейг вроде бы… Она ничего дурного не сказала, правда!..       Ярлина Исанфрида срывается с места — Бринья, едва поспевая за её широким шагом, врёт напропалую: что, дескать, считают их род священным, а её саму — наместницей богинь.       Когда они оказываются на месте, матушка… кажется, почти верит — но не меняется в лице.       — Неужели? — она с мрачной тенью улыбки переводит взгляд на полузнакомую рыжую женщину. — Быть может… она сама мне поведает?       Та смотрит в пустоту, будто ничего не понимая.       — Н-не…       — Ну как же, матушка, — встревает Сольвейг, и в голосе её не отличить девчоночьей наивности от змеиного яда, — сама ведь говорила про безумный род, коварство и чудовищ. Иль запамятовала? Так спроси остальных — напомнят…       Мамаша Сольвейг бегает мутными глазами по толпе, словно загнанный зверёк — слабый, отчаянный. Побелевшие губы кривятся в бессильном омерзении.       — Чтоб тебя забрала Аль…       Ярлина Исанфрида, в мгновение оказавшись рядом, хватает её за горло. Бринья зажмуривается от страха.       Они встречаются взглядами, лишь когда на плечо ложится тяжёлая рука. Глаза её — лёд: невыносимый, пронизывающий… Для Бриньи они вдруг кажутся холоднее, чем зима, чем даже разом все восемь зим, ею прожитые.       — Не смей мне лгать, — коротко молвит матушка. — Никогда.       Отпускает — и Бринья пускается бежать.       …Наутро, ещё затемно, матушка будит её сама — раньше даже, чем просыпается маленький братец.       Потирая глаза, Бринья вслепую одевается; совсем в толк не берёт, что матушка захотела — только слышит, как скрипит пол под тяжёлыми шагами.       Как на площади, ни свет ни заря уже полной народу, поднимается гомон.       Как матушка… что-то говорит, но Бринья лишь клюёт носом, завернувшись в шубу.       — Смотри, — матушка несильно толкает её в спину, прогоняя сон.       Бринья разлепляет глаза и послушно смотрит… как вчерашнюю сплетницу выводят на помост всем напоказ.       И как сверкает сталь топора над её головою.