Солнце и кинжал

      Не раз и не два после жестокого урока ярлины Исанфриды уходит солнце зимовать за горизонт — с каждым новым его возвращением… уходит и боль. Урок, однако, не забывается.       Растёт Бринья, крепнет — из зелёного ростка оборачивается молодым деревцем; матерней жестокости не проглядывает в ней ни капли, но матерняя стать — вполне. Две зимы больше не кажутся бездонной пропастью, а неприкаянность — свободою; понимает это и Сольвейг.       Рядом с крепнущим деревцем она — тощий иссохший сорняк, который все только рады с корнем вырвать… да Бринья не позволит. Приструнит, бывает, особо зарвавшуюся — мягко, не на матушкин манер — и уведёт подругу прочь, приобняв мощной рукой.       Так, будто всё ещё видит её равною себе. Будто не завела иных подруг — родовитых, себе под стать; будто одна лишь Сольвейг замечает её возросшую девичью стать и силу.       За несколько зим изменились… не только они вдвоём.       В Герхильд не узнать больше ту девочку, стоявшую у костра — лишь изредка скользит в её взгляде прежняя потерянность, скорбь да задушенная непрожитая злоба; Бринье очень-очень хочется, чтобы таких мгновений больше не осталось — не теперь, не с нею.       Всё чаще Герхильд предстаёт перед нею совсем иная: когда утаскивает в ворох пуховых одеял, когда берёт её, стоящую на коленях, за подбородок длинными пальцами.       Герхильд так хорошо с ней.       Бринье… кажется, тоже хорошо.       Тело не всё понимает до конца — однако сердце уже плавится в её горячих ладонях снежным комком. И куда только девать руки?..       Герхильд, поняв её без слов, берёт их сама и управляет, будто собственными. Врезается ногтями в кожу, телом в тело, нависая, сдавливая её твёрдое бедро меж собственных; потирается об неё — ближе, резче, исступлённее…       Запрокидывает голову — и облако её волос в свете камина сияет ярче крылатого венца Бергдис.       — Ты уже придумала, что сделаешь перво-наперво, — шепчет она чуть позже, прижавшись к Бринье, — когда станешь ярлиной?       Та слабо улыбается.       — Да чего я-то сразу, — она пожимает плечами. — Может, не я вовсе, а Гу́трун; а ещё, ну, матушка снова носит, и…       Герхильд, вернув улыбку, накрывает пальцами её губы.       — Ты, — повторяет она. — А если захотят другие — ты будешь бороться. Не ради себя, не ради меня — ради Фаригарда.       — Ты хочешь слишком много, — отвечает Бринья уклончиво. — Оттого, что видишь меня… лучше, чем есть. Быть может, однажды я стану такой взаправду.       Она тянется за поцелуем, неловко да безответно — и останавливается, залюбовавшись. В глазах возлюбленной, широко раскрытых, вновь отражается огонь — да только на этот раз свидетелем жизни, не смерти.       …Огонь отражается в лезвии ножа — подрагивая, угасая. Зябко становится Сольвейг — и гадко, безмерно гадко на душе.       Дальняя стена комнаты — та, в которую её нередко швыряла за волосы обезумевшая мамаша — почти не освещена. Но Сольвейг знает, что не одна здесь.       Подросши, она тоже обрела новых… подруг.       — Готова?       Голос доносится будто отовсюду; его хозяйка таится в тенях, ведь не пристало понапрасну открываться лицу, что насмехается над дружинницами с висящих повсюду листов пергамента: не разыщете, не изловите, сколько ни сули в награду.       Сольвейг вертит нож в пальцах, не оборачиваясь и лишь любуясь игрою отражений.       — А ты? Испытание-то придумала?       — Вдруг не согласишься — чего мне зазря голову ломать? — насмехается подруга. — Разве что… побрякушки эти мне полюбились — можешь от испытания наперёд откупиться.       Сольвейг переводит взгляд: в углу стены на гвозде висит единственная её драгоценность — два серебряных браслета, перевязанные брачною лентой, — и вскакивает с места.       — Ишь ты, загребущая! — прикрикивает она, вцепившись в украшения: будто не знает, что эта женщина может прямо из рук сцапать — и опомниться не успеешь. — Это… от людей, меня вырастивших — так что только попробуй!..       Смехотворная её угроза подобна псу, что тявкает на лавину — однако… действует.       — Дело твоё: любопытно просто было, как ответишь, — молвит голос всё тише. — Со мною-то серебра столько добудешь — сама в нём затеряешься…       Сольвейг хочет сперва перебить — но вдруг находит себя в темноте, тишине и жутком холоде: огонь погас окончательно.