Солнце и кинжал

      Когда ни дня не проходит, чтобы город не заметало снегом, а вечный полумрак сменяется вечною тьмой — понимает Бринья, что близится праздник самой длинной ночи.       Раньше это время пугало, заставляло пуще прежнего тосковать по теплу да солнцу; но сейчас, с Герхильд… всё по-иному.       Ведь как можно изнывать от холода, если любимая — здесь, рядом, согревает улыбками, поцелуями, переплетеньями рук под одеялом?..       — Найдётся ли мне на вашем торжестве место?       Бринья замирает, осознавая: на праздник самой длинной ночи принято собираться лишь семьями.       Неужто Герхильд хочет…       — Невеста, конечно, не жена ещё… — молвит она с хитрою улыбкой и берёт за руку, — но, может, замолвишь перед матушкой словечко? А весной уж наверстаем…       — Не знаю даже, — шепчет Бринья неуверенно, вздыхая. — Что-то гложет её в последние дни, а тут ещё… На тебя так смотрит — будто боится, хотя сроду никого не боялась. Я говорила, что ты хорошая, и…       — Не верит?..       Молчит Бринья — будто сама на мгновенье верит, что смогла бы отказать Герхильд, что не попыталась бы сделать всё, дабы ей угодить. А упросить матушку — разве чего-то стоит?..       — Поверит, — слабо улыбается Бринья.       Сольвейг едва слышит их полушёпот за воем метели — однако всё видит.       Каждый раз видит и продолжает смотреть невесть зачем — и от вида холёной долговязой девицы в объятьях Бриньи… отчего-то так тоскливо, так тошно, так хочется вонзить кинжал в дерево или собственную ладонь.       Она возвращается; на шатком столе — забытый хнефатафл, что Бринья как-то из дому принесла: доска перевёрнута, фигуры раскиданы — не вернуть уже, как было.       Подруга-из-теней тоже такое любит: правда, сама из тьмы не показывается и лишь велит за неё ставить диковинных резных воительниц. Так и играет Сольвейг будто бы одна за двоих — да почти всегда пораженье терпит.       — Давно уже жду, — она опять на своём месте. — Думала, ты в таверне собралась ночевать — ну или подружке постель греть заместо…       Сольвейг, подскочив, хватает плошку и швыряет в пустоту — та врезается в стену. Подруга-из-теней лишь заливается смехом.       — Ладно, не серчай. Я всё спросить хотела: на что она тебе, жизнь-то разбойная?       Сольвейг скрещивает руки, отворачивая лицо.       — Уже выгоняешь? Неужто кого посильнее нашла?..       Подруга-из-теней коротко усмехается, и Сольвейг почти видит очертания её сложенных ладоней.       — Просто гляжу: девчонка ты толковая, всюду место найдёшь. Могла бы хоть в Ве́стейн податься, а этот город забыть да не подставляться под опасность зазря. Наплетёшь там, что ты, мол, дочь славной воительницы, а не пьянчужки подзаборной — так тебя вернее чтить будут. Другим-то дела нет, кто ты есть: важно лишь, кого увидят. Знаю, что именно тебя в Фаригарде держит — но это же погубит, помяни моё слово.       Несносна подруга-из-теней, непонятна: то соглашается испытывать и ученицею брать, то… напротив, отговаривает!..       — Дивлюсь с тебя, — отвечает Сольвейг, дрожа от злобы. — Возомнила, что знаешь меня — так пойми: пусть погубит, нет мне до этого дела. Быть может… оттого так и живу, что везде мне одинаково гадко: не холод, не хворь — так пусть дружинницы за дело заберут.       Повисает тишина — но подруга-из-теней вдруг хлопает в ладоши, заливается смехом.       — А я, знаешь… придумала!       — Чего?       — Испытание, вестимо. Коль не боишься смерти — ответь-ка, где в городе величайшая опасность таится; кого здесь нет ни богаче, ни суровее?..       Сольвейг молчит — ответ мгновенно вспыхивает в разуме, вертится на кончике языка.       Ярлина Исанфрида.       Это, в самом деле, может быть лишь ярлина Исанфрида — бездушная, безумная, оказавшая Сольвейг одну-единственную услугу.       — Вижу, догадалась, — помедлив, отвечает подруга-из-теней: в голосе её слышна насмешка. — У неё есть кое-что… что ей не принадлежит, однако одной это не добыть.       Сольвейг замирает, не веря до конца: обокрасть ярлину Исанфриду — труднее, чем спуститься в бездны Фьотрхейма.       Труднее… для любой другой.       Сольвейг кажется, будто вся жизнь вела её к этому мигу; вся дружба с Бриньей — к мигу, когда придётся…       Она трясёт головой, отгоняя мысли: богини, ответила бы Бринья, не прощают предательства.       Но это ведь… и не предательство вовсе?..