Caratanic

***

Это было субботнее утро морозного февраля. На Новый год девятилетнему мальчику подарили щеночка фокстерьера, и все последующие дни после праздника он сиял от счастья. Гулять с собачкой мальчик никогда не ленился, вставая по первому жалобному зову нового друга. Тот, каждое утро запрыгивал на кровать, облизывал хозяина, задорно поскуливая и намекая, что вовсе не отказался бы уже сходить в туалет. Мальчик улыбался, понимающе чесал её за ушком и быстро подымался. Натянув новую шапку и обернув синий шарфик вокруг шеи, он снарядил Юту поводком и отправился с ней на утреннюю прогулку.

***

Лучи настойчиво пробивались сквозь занавес. Саске сонно потянулся, повернул голову проверяя другую половину кровати и с удивлением отметил, что новый знакомый обещание про ночлег лишь на одну ночь послушно сдержал и пораньше упорхнул. Брюнету показалось, что он чувствует странную обиду, но мысли об этом постарался незамедлительно выкинуть. А может, этот Наруто ему вовсе приснился? Нет. Парень посмотрел на часы. Десять часов, пятнадцать минут. Работа благополучно проспана, а репутации среди и так косых взглядов в коллективе ему точно это не прибавит. Было до смешного плевать. Он поднялся, направляясь в душ, но глаза зацепились за прикрепленную к холодильнику магнитом, записку, написанную на внутренней стороне развёрнутой сигаретной пачки. "Саске, доброе утро! Ты только не злись. Плащ, зонт, очки и сигареты я тебе верну вечером. Солнцезащитного крема я у тебя не нашёл, а свой вчера посеял))) Кстати, ты где-то прячешь кошку, или это твой ланч?" "Что?" Сигареты Наруто и правда прикарманил, но одну заботливо оставил на прикроватной тумбе. Озадаченно нахмуренный парень прошёл на кухню и заварил кофе. В холодильнике лежал недоеденный торт, яйца, и кошачий корм. «Чёрт.» С момента переезда Саске покупает и подкармливает им тощую, рыжую кошку, часто взбирающуюся прямо на его подоконник с внешней стороны. Приручать и, тем более, заводить животных точно не хотелось, но перед этой бестией устоять не удалось. Она производила впечатление волевой, шустрой, умеющей за себя постоять на улицах, и без грызений совести присвоить то, что плохо лежит. Наверняка, училась у лучших гопников. Привязываться к парню, и прибегать потереться о ноги блохастой гривой — она явно не планировала, наведываясь лишь изредка, когда просекла, что здесь есть чем поживиться. Да что уж там, поживиться. Учиха не жмотничал, покупая "премиум класс". Хвостатая крутилась как могла, и это Саске импонировало. Простая корыстность и никакого лицемерия с жополизанием. Он знал, что не сможет дать домашней животинке должной заботы, времени и стабильности. А мы в ответе за тех, кого приручаем. Так учили Итачи и Маленький Принц.

***

Ровно в девять Наруто стоял, докуривая сигарету у городской больницы. Выглядел он как настоящий мафиози, и прохожие с персоналом богодельни не скупились одаривая его подозрительными взглядами. Типы с видом Нео из "Матрицы" то и дело устраивают вооружённые теракты. Быть может, этот зонт у него в руках, на самом деле — складной приклад. Бросив окурок в урну, парень вошёл в противно белое помещение, вдыхая давно ненавистный запах медицинского спирта и бинтов. Запах смерти и гниения. Здесь умирали все. Или в окопах. Зонт он сложил, и очки снял. Заприметив знакомого доктора, шустро направился в её сторону. - Цунаде, привет. В этот раз я с временем посещения, вроде, не прогадал? - О, Наруто! Да, пару минут. Шизуне меняет капельницу и приводит там всё в порядок. - Ей лучше? - Акими? Состояние стабилизировалось. Но знаешь, память твоей матери сильно пострадала. Со временем она может вернуться, но пока, не удивляйся. Ну понимаешь... Не узнаёт она сейчас никого. Цунаде некоторым могла показаться хладнокровной женщиной с твёрдой рукой и методами, ведь именно этого требовала стрессовая профессия. Но за маской бесстрастия таились глубокие переживания. Перешагнуть через свой страх, кусать ногти идя по коридору, выйти и прямолинейно констатировать состояние пациента тем, кто жил надеждой, беспокоился за близкого, приходя каждый день со свежими цветами нечётного количества, — доктору давалось не без труда. «К сожалению, я должна сообщить вам очень печальную новость. Мы сделали всё возможное, но, увы, болезнь оказалась сильней. Ваша мама покинула мир этой ночью.» А затем как по шаблону: плачь, истерики и отрицание. Или полная безэмоциональная апатия, иногда. Наверняка, не все так чутко к этому относились. Для большинства это простая работа. Привычка. Доктор сопроводила посетителя на второй этаж, рявкнув, прогнала из палаты медсестру и оповестила, что у парня есть до десяти минут, а разговоры должны быть спокойными, о чём-то ненавязчивом или приятном. Узумаки согласно кивнул и вошёл в палату. Нет, на больничной койке под капельницами сейчас лежала не его мать. Она вместе с отцом погибли ещё в детсве. Перед ним лежала его шестидесятилетняя дочь, давно страдающая алкогольной деменцией и попавшая сюда неделю назад от инсульта. Глаза были закрыты. Дыхание спокойно. Он присел рядом, печально улыбаясь и бережно поправил локон её посидевших волос. Перед глазами всплыло воспоминание, как он однажды сделал то же, когда трёхлетняя девочка спала в своей комнате. Локон был такой же мягкий и золотистый, как и у него самого. В ту ночь он навсегда покинул Акими вместе с её матерью, приваливая на сердце ещё более тяжёлый камень. Но так было нужно. В жизни часто приходится делать болезненный выбор и жертвовать чем-то дорогим. - Знаешь, мне было бы сложно смотреть как ты растёшь. Как начинаешь ходить на свидания, связываешь с кем-то свою жизнь. Создаёшь семью. Как начинаешь закрашивать первые седые волосы... Я поступил трусливо и подло, мне нет прощения, - вряд-ли она слышала, но Наруто продолжал, - Но я всегда хранил тебя в своём сердце. И буду хранить. Один плохой человек сделал это со мной. Он сделал меня своим рабом, навеки заточив в главной слабости. Я бежал от неё, а она хватала за легкомысленный белобрысый хвост, разевала ненасытную пасть, и поглощала по новой. Снова и снова. Столько лет. Я так устал, Акими. Узумаки бережно держал её сухую, морщинистую руку, с коротко стриженными ногтями. - Ты меня и без потери памяти не вспомнила бы, конечно. Я попросил Хинату пообещать ничего тебе обо мне не рассказывать. С мамой тебе чертовски повезло, знаешь? - Наруто устало потёр глаза. - Какой же я мудак. Прости меня, Акими. Поправляйся, скорее. И пить бросай... Надо идти. Глаза с паутинчастыми морщинками вдруг медленно открылись и умиротворенно посмотрели в такие же голубые напротив. В свои глаза. Но в её выцвевшей голубизне, виделось понимание, горькое принятие и прощение за всё. Или это было то, что в тот момент в них искренне хотелось разглядеть. Наруто не сдержал слёз. Приобнял дочь, как тогда, ночью. Вышел из палаты не оглядываясь. "Снова и снова"

***

- Саске! Что за эпопею ты устроил?! Учиха раскинулся в кресле и безмятежно глядел в приоткрытое окошко, с довольной физиономией потягивая косячок, умело свёрнутый из травы, купленной у вампира, и заедал вчерашним кренделем от Карин. С телефона его звучал какой-то психодел, а за окном вновь сгущались тучи и бушевал ветер, прогнозируя хорошую грозу в ближайшее время. Плащовки или зонта у него сегодня не было. Их, из совсем иных побуждений, прихватил Узумаки. От мыслей об этом он не сдержал ненормальный смешок. Развернувшись на кресле от окна, он всё же соизволил перевести взгляд на шокированую Сакуру и разъярённую Мэй. И почему-то от их карикатурных гримас сейчас было неимоверно смешно. - Вдохновение ловлю, - ответил он на не очевидно риторический вопрос боса, - Отправляюсь в "Мир идей". А вы чего бездельничаете? - незыблемо произнёс Саске с абсолютным безразличием к последствиям собственной дерзости. Тут Мэй разразилась праведным гневом. - Ты!... Учиха, я понятия не имею, что за дерьмо с тобой творится, и, если честно, мне плевать. - Мне тоже, - флегматично отозвался он. - Я давала тебе шанс. И не единожды. Но я увидела достаточно. Я тебя ув... - Я увольняюсь. Всем мир - опередив очевидную фразу, Саске показал жест "пис" оцепенелым дамам, и с самокруткой в зубах лёгкой походкой проследовал из осточертевшего кабинета. Вот так просто. Ещё одна моральная ценность нормального общества канула в Лету. Пусть и было от этого ни тепло ни холодно, но место это он покидал с несходящей улыбкой от безумия всего мира, сосредотившегося сейчас где-то в нём, или очень близко. Опасно близко. Но Саске не боится, нет. Этим утром он проснулся с мыслью о том, что у него недостаточное количество средних пальцев. Был ли шанс на эту эфемерную "нормальность", или всё давно сдетерменировано? Нет, Учиха не фаталист. Он так почувствовал. Сегодня утром он многое для себя понял.

***

Наруто брёл по тротуару отдаляясь от здания больницы и параллельно изучал помятый временем листок со списком имён у себя в руках. Их было слишком много чтобы сразу сосчитать, но не зачёркнутым осталось лишь одно. Впрочем, количество имён он знал сам того не желая. "Эстефания Росс, тридцать один год, Браумейстер ст, 11." Она станет последней. Как много времени уходит на формирование привычки? Двадцать один день, как навскидку писал какой-то хирург? Шестьдесят? Может, год, или три? За всё это время Наруто не привык распоряжаться чужими жизнями. «Последнее нечестивое кровопролитие.» Эстефания жила в настоящей глуши за городом, так что дорога отняла пару часов. Экстерьер к себе распологал и Наруто искренне хотел оказаться сейчас почтальоном или заблудившемся по дороге на пикник с друзьями простодушным водителем. Обычный человек зашедший погостить к такому же. Обменяться парой слов, комплиментов и улыбчивых пожеланий. "Эстефания, у вас восхитительный двор! А эти пионы! Убил бы, чтобы жить тут! Чёрт, не так..." Ухоженный садик с прудиком и подобием тсукубаи, светлый деревянный домик, с блестяще чистыми, большими окнами. Как раз через них парень и пробрался в дом, хотя сперва и собирался подождать прихода девушки на улице. Иногда в голове срабатывали тормозные триггеры, напоминающие о морали и взмаливающие совесть о более этичном поведении. Но за такими приступами праведности, Наруто не терялся, быстро вспоминая все свои многотысячные грешки, кто он есть и зачем он тут. Здесь важно быть честным. Нет ничего хуже красивого мыльно пузыря с наивным паразитом внутри. Выбор. Это всегда был его выбор, и даже сейчас он не жалеет ни о чём. Он бы проделал этот путь снова и снова, изморавшись в чужой и своей крови, захлёбываясь ею, лишь бы... Внутри было педантично чисто, интерьер минималистичен, в светлых тонах. Ничего изысканного или экстраординарного, но, определённо, со вкусом. Пару фотографий на полках и, в одной из комнат, много - много картин цветов. Джорджия О'Кифф, гласили подписи на них. В одной из коморок так же нашлись мольберт, произведения, подписанные уже именем хозяйки жилища, и куча прочей художественной утвари. На авторских картинах, преимущественно, был изображён сосновый лес во всех своих проявлениях: зимний, густой, мрачный, туманный. На одной была детально нарисована бабочка, угодившая в липкую паутину, и хищно подбирающийся к ней паук. Паутина была растянута меж сосновых ветвей. На фоне — полнолуние и пара звёзд. Небо ясное. Почему-то, сейчас эта работа тронула какую-то невидимую прежде струну души и заставила сердце тоскливо сжаться. Наруто стоял и рассматривал её детали, мысленно поражаясь этому исскуству, и до крови закусил губу. Нельзя. Нельзя узнавать и думать о жизни тех, кого скоро убъёшь.

***

Девушка вернулась домой к девяти вечера. Узумаки всё это время просидел на втором этаже у лестницы на чердак, попивая найденное виски с кривизной печали на лице. Опять начался дождь. Капельки тарабанили по маленькому круглому окошку напротив, прямо в крыше. Это было так просто, красиво и спокойно. Заслышав возвращение хозяйки, он нехотя поднялся пошатнувшись, и развернул острый складной нож, что сжимал в ладони до глубоких отметин на коже. Девушка закрыла дверь тремя оборотами ключа в скважине, сняла вишнёвые лоферы и аккуратно повесила на плечики тонкое пальтишко. Прошагала босиком в гостинную, вставила в проигрыватель пластинку, разместила на виниле иглу, и после характерного треска, по дому глубоким звучанием разлилась какая-то старая, меланхоличная песня. "There's a place where lovers go to cry their troubles away and they call it Lonesome Town where the broken heart stays" Налила себе вина и, подпевала, пританцовывая. Наверняка, она жила свою лучшую жизнь. Отпив пару глотков, девушка поставила бокал на стол, и едва слышные шаги тонких ножек начали приближаться. Зажгла свет в ванной, собрала тёмно-русые волосы в хвост. Наклонившись над раковиной, она умывала своё белое, миловидное личико с минимумом косметики, не обращая внимания на выросший за спиной силуэт. Одно выверенное движение. Так, чтобы ни капли крови не попало на себя. Так, чтобы умерла быстро и тихо. Пластинка звучала. Накрашены, кажется, были только её пухлые губы. Приятный, малиновый оттенок на них бросался в глаза. Это было то, что с первого взгляда бросалось в глаза, помимо кровоточащей глотки. "In the town of broken dreams The streets are filled with regret Maybe down in Lonesome Town I can learn to forget" - Прости, прости... - болезненно прохрипел парень. На этот раз успешно. Далее процедура не новая. Давно заученная, рифмованная в четверостишия мантра, и нарисованный нимб у её головы из её же крови на кафеле. С этим покончено. Напоследок, Наруто обошёл дом, чувствуя себя призраком, самозванцем в нём. Остановился у письменного стола в гостинной и прочитал некоторые из записей в раскрытом блокноте. «Она выросла женщиной, что несмотря на почтенный возраст и заработанную репутацию в обществе — продолжала ходить под дождём без зонта, не боясь промокнуть или испачкать новые ботинки и поля тёмного тренча. Каждую осень она отрезала чёлку с мыслью, что без неё ей, определённо, лучше. Через лето — укорачивала всю длину волос с счастливой улыбкой на лице.» Игла съехала с пластинки, и звучал теперь лишь потрескивающий, фонящий звук. Наруто чиркнул по зажигалке, поднося к огненному язычку моментально воспламенившийся блокнот. Бросил это всё на бежевый махровый ковёр. Подойдя к проигрывателю, он установил стилус на начало, и песня вновь зазвучала. Какое-то время, Узумаки пустым взглядом смотрел на пылающую гостинную, а затем, спохватившись, как ошпаренный побежал на второй этаж, где лежали картины. Надо сделать ещё кое-что. Нет, к этому можно привыкнуть. Но простить себя — никогда.