Смерть Сугуру Гето

      — Здрасте! — приветливо улыбается Сатору, толкнув стеклянную дверь.       — Секунду! — доносится голос из-под барной стойки, и мгновением позже оттуда показывается кудрявая макушка. — Доброе утро! Что желаете?       — А пирожные у вас свежие?       — Не-а, мистер, но еще чуть-чуть и подойдут сегодняшние, — смущенно отзывается бариста, и поднимает взгляд. Лицо того даже не нужно считывать, все до банального просто. Сатору торжествующе улыбается, захмелев от скорого триумфа.       Да блин, ему и очки снимать не понадобилось! Ну право слово, маг думал, что ему придется хотя бы раскрыть рот и по-идиотски улыбаться, как малолетке, походящей на взрослого. Хотя от первого лучше отказаться. Отношения с незнакомцами у него гораздо лучше складываются, если он вовсе молчит. Но он знал, что эффект может удваиваться, если шаман приподнимет повязку, сверкнув небесной синевой, бесконечным сиянием звездного неба и тихой морской гладью.       — … вам покрепче?       — Нет, ненавижу, когда горчит на языке. — А Сугуру любил?       Пока готовился кофе, Сатору успел прикончить два пирожных — с глазурью и кремом. Он уставился в панорамное окно, открывающее весьма скромный вид на пустующие улицы. Негромко играл заунывный джаз. Ему стало чудовищно хорошо, маг даже позабыл о том, что на стойке его дожидался дымящийся кофе.       — И еще одно с собой! — весело попросил Сатору, нависая над столиком. — Так вкусно! Только ел бы да ел!       — Для меня они слишком сладкие… — бариста проронил еще несколько фраз, но Годжо все еще прибывал в сахарном экстазе, так что не стал поддерживать разговор. Он терпеливо нес кофе в стаканчике, предвкушая, как быстро расправится с ним после.       Снова скрежет роллет. Сатору смотрит на собственные ботинки, пока противное дребезжание не исчезает вовсе. Отправив стаканчик на одну из множества коробок, он рывком дергает задвижку. Годжо не успевает щелкнуть выключателем, потому что чувствует ее, не слишком много, но достаточно, чтобы понять простую вещь — впереди был кто-то еще. Ему кажется забавным, что кофе отставлено в сторону, иначе бы кипяток ошпарил живот и ноги, наставив жутких пятен, ну и самое главное — он так и не сделал даже маленького глотка.       — … вернулся обратно в гроб. Разве не смешно, Сатору?       Сатору.       Сатору.       Сатору.       Он перекатывает на языке гласные, не понимая, как можно произнести так обыкновенное имя? Голос хриплый и приглушенный, потому Годжо не слышит некоторых слов. Но имя, что вырывается из чужого рта, жемчужный блеск, отчетливо доносится до его слуха: чуть дрожит на языке, бархатное и нежное. Раздается негромкий отвратительный звук, похожий одновременно и на рычание, и на вой. Сатору не сразу понимает, что это он сам издал это; глаза всматриваются в полутьму, выцепляя из окружения темнеющий силуэт, застывший в гробу. Оцепенение спадает, Годжо совершает рывок, сбивая проклятый стул, и оцарапывая ногтями лак. Он собирается уничтожить проклятье. Как и обещал Секо.       Вдох.       Выдох.       — Я люблю черный кофе, ты забыл, Сатору? — И вот опять. Его собственное имя впивается в виски, словно тысячу острых осколков, постепенно погружающихся в мозг.       «Да. Это мое имя. Я — Сатору Годжо», — повторяет про себя маг, невидяще глядя вниз. «Он зовет меня, но ведь Сугуру умер еще пару дней назад, я был с ним в тот самый миг, 24 декабря…», — он должен закончить, ведь он — Сатору — знает, что видел: бывший товарищ бьется в агонии в последний раз и затихает. А еще он знает, что если повторит эти слова вновь, то мир лопнет, как мыльный пузырь, иллюзия развеется, а Годжо просто перестанет существовать.       — Он теплый? Тут так холодно, пальцы окоченели. Помоги мне, — в который раз говорит голос, принадлежащий Сугуру Гето. — Хочу подняться.       Стальные нотки в его тоне, заставляют Сатору двигаться. Сугуру Гето — не проклятие. Он — изможденная и жалкая копия человека, со слабо бьющимся сердцем и едва теплыми руками. Сатору хватается за них, не отпуская, и понимает, что горло сдавливает от подступивших слез.       — Сугуру не умер.       — Сугуру умер, — шепчет шаман, и целует его руки. — Но Сатору опять совершил невозможное.       Он повторяет свое собственное имя, но никак не может скопировать чужие интонации. Выходит совершенное другое «Сатору», будто чужое. Или таким его делает тело, что замерло на атласной подложке гроба? Бескровные губы движутся на мелово-белом лице мертвеца, а в темных глазах загораются искры. Как сомнамбула Годжо отдергивает ладонь, и тянется к широкой спине, хватая того за руки — поддерживает, пока он переставляет длинные, неловкие ноги. Розоватые пальцы сжимаются и разжимаются, одеревеневшие и непослушные. Будто проверяют их возможности, силу, которой не было в суставах и хрупких костях. Тело тяжелое, наваливается на него всем весом, и Сатору сам вдруг не чувствует былой мощи в конечностях, ему кажется, что он рухнет наземь.       Шаман слепо шарит по карманам, забыв куда положил телефон. Когда искомое находится, он быстро клацает по экрану, набирая сообщение, делая опечатки и…       — Кому ты пишешь? Сатору? — Он слышит сдавленный стон и негромкий голос, спрашивающий его о чем-то.       Годжо так и не выпускает из рук мобильный.       — Я должен.       — Нет.       А потом его рвет. Снова и снова. Прямо под ноги Сатору. Чужой желудок сокращался, исторгая из себя слюну, перемешанную с желчью. Потянуло резким химическим запахом. Он осекается, бессловно глядя на мутноватую лужицу на полу.       — Это необходимо сделать. Разве возможно удержать это в тайне? — наконец, шепчет Сатору, делая несколько шагов назад. Шаман все еще ощущает мимолетное прикосновение губ на пальцах.       «Сугуру Гето не умер 24 декабря. Его не похоронили в закрытом гробу, в безымянной могиле», — упрямо маячит мысль на задворках сознания. И Сатору все еще не может осознать.       Тонкие пальцы проходятся по испачканным губам, утирая горькую слюну, и маг ощущает привкус смерти. Формальдегида. И спирта. Он продолжает смотреть вперед, на сгорбившийся силуэт, слегка различимый во мраке, смотрит, но не видит. Не отнимая руки, обхватившей того за пояс, Годжо зажигает свет. Пары мгновений хватает, чтобы убрать сотовый, так и не напечатав нужного сообщения. Телефон неприятно оттягивает карман, будто бы навязчиво напоминая о необходимости им воспользоваться.       Сугуру тянет носом затхлый воздух, протягивая дрожащую руку за кофе:       — Двойные сливки с карамелью, так, Сатору?       Слабые пальцы вцепляются в столешницу, и шаман неловко уходит в сторону, наблюдая за тем, как бледные губы припадают к коричневатой поверхности пластика, а нос оказывается измазан в пышной белой пене. Конечности спазматически подергиваются в остром желание двигаться, совершить рывок, разорвать проклятие, убить, убить, убить… его? Но вместо этого, Годжо попросту наблюдает, как наблюдает толпа за палачом, как наблюдает тюремщик за камерой смертников, по-садистски, незнакомо; побелевшие пальцы, впившиеся в тонкий стаканчик, дернувшийся кадык, обжигающие глотки. Сугуру наверняка спалил кончик языка, слишком быстро отпивая горячий кофе.       Глаза напротив распахиваются, чувствуя чужое внимание, все того же странного оттенка, что и раньше: фиолетовые. Узнаваемые. Лисьи. Только вот волосы — непривычно — попросту разбросаны по плечам, скрывая высокий лоб и хищный разлет бровей.       — Вкус, словно бы из далекого прошлого. Забавно, да? — пробует улыбнуться Сугуру, протягивая стаканчик шаману, тот мелко дрожит, как и его руки. — Сатору.       — Нет. Молчи. Не хочу слышать, как ты… как ты делаешь это. Зовешь меня так же, как он.       — Он? — Годжо видит, как беззвучно шевелятся его губы, складываются, произнося его имя, но все же вслух он ничего не говорит.       Сугуру в растерянности скользит пальцами по плечам, задевая места старых ран, по чужой одежде, ищет взглядом что-то в комнате. Хочет увидеть себя, понимает маг.       — Прости, здесь только горы старых коробок и мусора. — Но Сугуру все равно находит отражение на дверце запыленного стеллажа, заваленного бумагами. Смазанные очертания, провалы вместо глаз и рта, однако ему хватает, чтобы резко отвернуться, горько поморщившись.       — Здесь грязно. И очень холодно, — повторяет он, беспокойно перебирая запонки на черной сорочке. — Где мои вещи?       Перед ним и вправду Сугуру Гето?       Годжо силится сказать что-то еще, но получается лишь очередное:       — Прости. Одежда… она порвалась, была испачкана в крови… — он запинается, голос предательски ломается. — Сугуру?       В прохудившемся кресле, проеденном молью, лежал колючий плед из овчины. Его притащила туда Секо, Годжо до сих пор помнил. Оно было очень теплым, хоть и грубоватым на ощупь.       — Сатору? — шаман протягивает ему ладонь, будто предлагая «мировую» общеизвестным жестом. — Все еще болят?       Маг невольно вздрогнул, уходя от прикосновения.       «Глаза. Он хотел увидеть их».       Техника не дает осечек. Почти никогда. Между ними разливается бесконечность до соприкосновения, в крохотном, почти невидимом глазу мгновение.       Раньше не было недомолвок, но с годами их становилось все больше и больше, пока они оба не замолчали вовсе.       «И ведь начало всех бед — молчание, повисшее между нами. Даже не ложь, что последовала позже, а молчание. Неужели я снова позволю этому случиться?».       Сугуру отворачивается, и он не успевает увидеть то выражение, что застыло на его лице. Кажется, это улыбка.       — А как там… Юта?       Завесы нет.       Итак. Сколь немногие знали о том, что под землей лежал не Сугуру Гето? Его последователи уж точно не входили в число тех, кто станет мешаться у того под ногами. А еще Секо. И он сам.       «Доверился мне?».       Скольких еще Годжо придется потерять, в попытках убить Сугуру?       «Я объявляю вам войну».       Сколько раз ему ошибаться, чтобы избежать смерти Сугуру?       «Ты веришь в судьбу?».       Сколько раз ему придется убивать Сугуру?       — Я должен сделать это.       — Действительно должен? — он небрежно опирается о гроб, перебирая пальцами шелковистые складки. — Раз так, то подчиняйся, Сатору.       Годжо знает, что должен.       «Все эти разговоры про силу и ответственность… меня от них блевать тянет».       — Гордыня не красит таких.       — Каких? — насмешливо отзывается шаман, швырнув на дощатый пол отрезок старой ткани, где растекалась лужа рвоты. — А, Сугуру?       — Хороших. — Ему чудится, что из полутьмы проступает едва заметная ухмылка. Но он не уверен, что с восприятием не играет природная светотень.       — Я? Хороший? Кажется, за «добро» всегда выступал именно ты.       — Вот ведь ирония, — да, он и впрямь улыбался, Сатору отчаянно жаждал отыскать эту улыбку на его лице. Тот не потешался, нет, скорее это была… горечь, обернутая в оболочку простого движения губ.       В конечном счете, Сатору ничего не делает.       — Собираешься снова довериться мне?       — Нет, — обрывает маг, приближаясь к другому. — Одного доверия слишком мало. Но Старейшины не должны узнать об этом. Иначе…       «Иначе все зазря».       «Иначе тебя вновь приговорят к смерти».       «Иначе Совет прикажет убить меня».       — Думаешь, что я не уничтожу твою завесу? — Сатору кажется, что сумасшествие Сугуру заразно. Почему он позволяет случиться всему прочему? — Семья придет за мной, они знают, что я не погиб. К чему жалкие потуги Совета уничтожить нас? Рыба гниет с головы, друг мой. Ты — та самая голова.       Темные глаза загораются фанатичным блеском, какой у него всегда бывал при упоминании приспешников, а именно таковыми они и являлись, в сущности. Он, конечно, может бросаться громкими словами, называя тех «семьей»: Сугуру Гето — не предводитель секты, а они не его паства.       «Великий Гето-сан», — твердили они.       «Господин Гето», — подобострастно шептали они.       Осталась ли в Сугуру прежняя сила, размышлял Годжо.       «Блеф. Если ты едва в состоянии ровно стоять на двух ногах, тебе не под силу пробить завесу. Отвлекаешь? Думаешь, что куплюсь? Я никогда не любил проклятых стариков из Совета, и все же ты пытаешься укорнуть за предательство?».       — Тогда почему ты не сбежал?       — Сатору, — окликнул почти нежно, ласково, — имея Шесть Глаз, ты не видишь? Я слаб. Бесконечная ночь оборвалась, и я очнулся в гробу, в нашем месте, не под толщей земли и на металлическом столе для препарирования. Но ведь ты здесь не для того, чтобы оборвать мою жизнь? Тогда я не стану ждать. Не полагал же ты всерьез, что 24 декабря что-то изменило?       Забавно. Все так, как говорит Сугуру. Мысли его занимал лишь неразлагающийся труп, лежащий по ту сторону крышки гроба. Чудовищный смрад смерти. И множество кошмаров. Так что… пожалуй, мыслей о перерождение Сугуру Гето у шамана не было.       Тот бездумно приглаживает смятый воротник, откидывая голову назад, чтобы пряди соскользнули с глаз. Он тычет носком туфли в выбоину на полу, и прячет руки в глубокие карманы. Ткань натягивается, Сатору видит, что костюм подобрали точь-в-точь такой, как он и предвидел: тесный в плечах и груди, короткие рукава и штанины, не прикрывающие острых щиколоток. Брюки плотно облегают длинные ноги, словно разойдутся по шву в любой момент… Годжо медлит, потому не сразу видит, что его любопытство не осталось незамеченным. Если бы не дурацкий пошив… черт возьми.       — Туфли жмут, — без улыбки говорит шаман, проходясь по тесному костюму. Он дергает пуговицу на пиджаке, без особой осторожности рванув ее в сторону. — Макаки шили… что в них взять?       — Я…       — Извиняться не нужно. Только не снова.       — Мне было некуда идти. Но тут искать не станут. Пока что, — мрачно добавил Сатору, прикончив остатки кофе в несколько глотков.       Фу. Ну и дрянь. Остатки сахара перемешались с мерзким сиропом и свернувшимся молоком — мелкие комочки застыли на корне языка.       — Если ты не решишь… уйти.       — Ты дал мне право жить, ты и в праве забрать жизнь, но удержать… — холодно отрезал Сугуру, взмахнув рукой. — Скажи, Сатору, тебе не жаль?       — Жаль? — «Правда или ложь». Он был готов сыграть в эту игру. Только выбирать будет лишь «ложь».       — Ну, — мелодично тянет тот, развалившись на крышке гроба. — О том, что ты отпустил меня тогда?       Годжо так устал вспоминать.       Ему неустанно напоминали.       «Но ведь ты не смог в тот раз, Годжо» или «на тебе тоже лежит вина, Сатору», реже «а не дрогнет ли у тебя рука в следующий раз?».       Директор прекрасно понимал, что пока Сугуру Гето самолично не окажется в его руках, то он не станет искать, не станет вести охоту за лучшим другом. Ему было легче просто… не вспоминать, отгонять от себя тяжелые мысли, словно надоедливых насекомых.       — Их было очень много. Мертвых мартышек. Я давно перестал вести счет… — лениво, будто бы с неохотой, продолжает Сугуру.       Маг расхохотался. Очевидная, такая неприкрытая ловушка, совсем не похоже на шамана его уровня.       — Я всегда говорил, что твои мысли и идеи — сплошное безумство, — его еще сотрясало от смеха, но Сатору вмиг растерял напускное веселье, усаживаясь на скрипучий стул и принимаясь раскачиваться на том.       — Мои? Уверяю тебя, рассудок мой лишен какого бы то ни было помутнения, он чист и прозрачен. А что же Сатору Годжо? Он мог меня остановить, моя жизнь была в его власти, но вместе этого он предпочел закрыть глаза на все эти смерти и проклятия. Малодушно.       — Когда все изменилось, Сугуру? Когда изменился ты?       — Ты и так знаешь, Сатору, — сорвавшись на шепот, ответил маг.       — Хорошо. Это правда.       — Так ты… жалеешь.       Годжо устало вздохнул, чуть слышно бросив: «Не об этом».       Сугуру одернул неудобный костюм, скрещивая худые ноги. И без этого разговора, он выглядел обессиленным. Шаман напоминал себе, что это может быть одной из его множества уловок, но все равно ощутил внутри нечто сродни страху. Они замерли напротив друг друга, посреди обвалившихся от времени стен, потрескавшихся окон, окруженных толстым слоем паутины, влагой, сочащейся сквозь щели в камне, бытовым мусором, разбросанным по пыльным доскам, руин древней мебели, пришедшей в негодность, и все это показалось вдруг Годжо годами их недолгой дружбы.       «А затем долгой вражды?» — с улыбкой, размышлял маг, отшвырнув в сторону деревянные щепки. Он не боялся молчание, застывшего между ними, не тогда, когда Годжо подавил гордость, раскрыв рот, высказав хотя бы отчасти то, что действительно думал. В большей степени, ему было наплевать на многолетнюю пыль, скопившуюся в старом помещение, как и на грязь, перекатывающуюся под каблуками его ботинок, но Сугуру Гето и гроб, предназначенный для него — откровенно выбивались из картины восприятия Сатору.       Не зная, куда направить свой взгляд, шаман вновь смотрит на друга. У того спазматически дернулся глаз, и ровный каскад волос снова скрыл его лицо. Все такое же невозмутимое, каким маг запомнил. Болезненно-бледное с бескровными губами и глубокими тенями, залегшими на щеках. Но темные, фиолетовые глаза живо блестели из-под длинной челки, находя взгляд мага. Он держался удивительно хорошо для того, кто вернулся с другой стороны, чуть не вывернув собственный желудок наружу, накачанный формальдегидом и тем отвратительным проклятием.       — Мне придется уйти.       — Разумеется.       — Завеса…       — Разумеется, — вновь кивнул Сугуру, и ему не понравилась насмешка, скользнувшая на его губах. Снисходительная, да, так он бы ее назвал.       Должно быть, шаман помнил бесхитростное устройство их старого дома, если его еще можно было именовать таковым. Кажется, с тех пор тут случился пожар, судя по обгоревшему потолку и выбитым дверям, что пришлось заменить из собственного кармана.       — Нужно что-то… во, что можно переодеться. — Сатору смутно помнил, что наверху было несколько полотенец, через раз работающий электрический чайник и ржавая вода, текущая из одного единственного крана. Заставить того одеться во что-то из груды хлама, спрятанного в коробках, Годжо бы не посмел. И, конечно, Сугуру не станет его носить, скорее предпочтя ходить обнаженным.       — Тебе еще холодно? — сухо осведомился шаман, перед тем, как уйти. Он скривился, когда собственные слова прозвучали открыто грубо, непозволительно с тем, кого Годжо так долго знал. Кого сам вернул с того света.       «Ты веришь в судьбу?».       «Это я тебя вернул к жизни?».       — Одеяло теплое, — слабо улыбнулся Сугуру, накинув то на плечи, но с места так и не сдвинулся, прижимаясь бедром к гробу.       У шамана вновь все сжалось внутри.       «Какое же ты ничтожество», — говорили хищные глаза Сугуру.       Он ведь мечтал увидеть этот взгляд снова?       «Оставил меня гнить в этих руинах, среди мусора, в гробу».       Взгляд снова и снова цеплялся за лакированную крышку, его кулаки сжались, впиваясь ногтями в мягкую плоть на ладонях, — он хотел схватить ее и швырнуть в сторону Сугуру, так, чтобы она неспешно накрыла его и придавила к полу, все ниже и ниже, пока, наконец, тот не начнет задыхаться. Переведя дыхание, Сатору отвернулся, хорошо, что никто не мог видеть его глаз под повязкой.       «Никто — это я, Сатору?» — даже в сознание этот проклятый голос перетекал, как шелк, отдавал на языке сладкой патокой, пролегающий где-то между точками А и В. Где точка А — размягченный пластилин, а В — пласт железа. Голос давит, но с осторожностью, он просит тебя доверится, выслушать, в конце концов, подчиниться, но не поймешь, где проходит эта грань — между приказом и просьбой, потому в моменте этой слабости — ты ее никогда не ощутишь. Голос, его тембр, громкость, сопровождаемый легкой улыбкой или без нее, — твердость, обернутая в мягкость.       «Я знаю, где проходит грань, Сугуру».       Жестокий порыв оборвался, оставив странное чувство неудовлетворенности. И пусть тяга к внезапному насилию не являлась чем-то обыденным для него, Годжо понимал, — с ним сейчас шаман, в личине карикатурного злодея из детских произведений, не единожды предавшийся их ориентиры и идеалы. Ну, так полагал сам Сатору. Что до него самого — он не меньший злодей, а, быть может, и больший. Из тех самых негодяев, что загадочно смотрели в сторону камеры и упорно молчали, забывая читать даже малочисленные реплики. Молчали, даже тогда, когда по их приказу кого-то калечили. Маг вслушивался в знакомый скрежет роллет, и переступил порог дома; за спиной негромко раздалось:       — Пожелай мальчишке скорейшего выздоровления.       Он проговаривает хорошо заученные слова, опуская купол вокруг старого убежища, и уходя — не думает ни о чем. Как слаженный механизм, Сатору выполняет ряд определенных действий, по возвращению в школу. Швырнув сумки на пол, Годжо лениво разглядывает бардак, воцарившийся в комнате, и прибирается на скорую руку, растолкав хлам по разным углам, часть его расположилась в глубокой темноте под кроватью, другая же — за стеклянной дверцей стеллажа. Ради разнообразия, не замызганной, а вполне себе чистой. Уходить пришлось скоро. По дороге, он заскочил в «Донки» без разбора сметая полки с продуктами. И хотя шаман с трудом представлял, как Сугуру будет есть что-либо, он с усмешкой отметил, что покупки совершает скорее для самого себя. И меньшее, чего маг мог ожидать, так это увидеть Сугуру с мокрыми после душа волосами, пахнущего смолянистым, мужским ароматом.       «Откуда взялся этот дурацкий шампунь?».       Завеса была на месте. Маг не попытался сбежать? Присмотревшись, Годжо откинул мысль о двойнике:       — Тут моя одежда. Надеюсь, подойдет, — подтолкнув рюкзак к нему, сказал Сатору. — И не только одежда, еще кое-что из вещей, думаю, этому месту не помешает пара… просто взгляни.       Промокнув остатки влаги полотенцем, Сугуру сунул руку вовнутрь, и не найдя искомого, вопросительно посмотрел на шамана:       — Черт. Я забыл.        «Фен. Серьезно?».       — Спасибо, Сатору, — голос Сугуру прозвучал печально, но имя Годжо тот произносил, как и прежде, обманчиво-ласково.       — Разобрался со всем?       — Ты про пропадающий свет, отсутствие газовой плиты или холодную воду?       Годжо лишь кивнул, не найдясь с ответом.       — Сатору, — мягко окликает он, бесшумно приблизившись к магу, — я не останусь здесь. — За краткой фразой скрывалось слишком много недосказанности. И ему чудился совсем другой вопрос.       «Я не останусь с тобой?», — почти сорвалось с языка шамана, но усилием воли, он сцепил челюсти покрепче, храня молчание. Сатору слышал тень благодарности в его голосе, но хватило бы и банального «спасибо», неискреннего и краткого. Но разве этот голос не звучал так для всех?       — Можно взглянуть…? — Годжо потянулся к повязке еще раньше, чем Сугуру закончил говорить.       Перекинув волосы на одно плечо, тот сократил расстояние между ними вовсе, заглядывая в чужие глаза. Он тепло улыбнулся, а голос зазвучал еще ниже, почти шепотом:       — Спасибо.       «Разве не достаточно, Сатору?», — у него закололо кончики пальцев от желания услышать намного больше, чем это. Странно, ведь еще пару мгновений тому назад, он грезил именно этими словами, но прозвучав воочию, те растеряли сакральный смысл. Голос в его сознании повторил их, напрочь фальшивый, с деланным благоговением. Он вспомнил о потрескавшихся губах, прижавшихся к его ладони, — и чистоте того поцелуя. Так прикасались к каменному изваянию божества. Мысль усилила его жажду. И когда она окончательно сформировалась в сознание, Годжо прикрыл глаза, скрывая то, что в них отражалось.       Он снимает технику, чувствуя себя голым, не представляя, каково ему было существовать без нее.       — Моей благодарности недостаточно? — Годжо не сразу слышит его голос. Не понимает, что он звучит не в его собственном сознании. — Что я могу сделать?       «Разве не достаточно, Сатору?», — Сугуру не попытался сломать завесу, не попытался сбежать от него. Хрупкое доверие, пусть даже удерживающееся на этом самом чертовом дне, и не имеющее возможности перерасти во что-то еще, — вот его благодарность.       — Болят, — Больше не спрашивает, только продолжает печально улыбаться. — Может, попробовать, как раньше, в школе?       — Все нормально. Так иногда бывает, ты знаешь.       — Нет, не «нормально», — отрезает Сугуру, и Годжо всегда было очень любопытно, как можно так мягко отмахиваться от вранья?       Рука, что касается его — удивительно холодная, и Сатору бездумно хватается за нее, поднося к груди:       — Замерз? — Шаман никогда не видел живых мертвецов, но в кошмарах они смотрели именно так: мрачно и скорбно, как тысячелетние чудовища из легенд, обреченные на бессмертие.       Ему отчего-то становится смешно. А изо рта снова рвутся глупые извинения. «Холодно», — вторит он, послушно закрывая глаза. Он до сих пор не спросил его. Может, и вовсе не стоило? Разве Сугуру не знал, какой он эгоист? Так или иначе, им все равно придется говорить. Пусть слова станут первым шагом… к преодолению многолетнего молчания.       «А ведь ты пытался, Сугуру», — думает Годжо, позволяя чужим пальцам надавить на веки. Он оставлял для него бесчисленное количество знаков. Вереница из тел макак, десятки исчезнувших людей, что не пришли со школы или работы… Сатору даже знал его запах — ладана, пряного аромата восковых свечей и мыла. И следы проклятой энергии — едва заметные, словно небрежные, оставленные от неосторожности. Но они не были ни тем, ни другим. Так оставлял следы зверь ищейке. Не похоже на того Сугуру, которого Сатору знал.       «Ты давно не знаешь меня. Природа вещей изменчива».       В конце концов, шаман спрашивает:       — Как, — задыхается, чувствуя тошноту, подступившую к глотке. — Как? Ты был мертв, мертв, Сугуру. Твое сердце перестало биться. Но тело продолжало регенерировать, твоя рука, понимаешь, рука… и все остальное. Иэйри тоже видела. Она сверилась с отсчетами. Несколько раз. Ты погиб 24 декабря.       Приоткрыв губы, Сатору тяжело потянул спертый воздух, пока не ощутил боль в груди. Пальцы то напрягались, совершая плавные массирующие движения, то расслаблялись, просто касаясь. Руки едва заметно потеплели, приятно лаская кожу. Тишина затянулась.       — Вероятно, я действительно умер, — спокойно зазвучал голос сверху. — Но я не могу рассказать тебе что-либо еще. Я словно спал, Сатору, не видя снов. Повсюду была темнота. А потом я услышал голос, да, наверное, первым я услышал голос, затем появился голод, а потом я снова вернулся в холод и мрак. Еще был звук. Капли дождя, бьющиеся по стеклу. Твои быстрые шаги. И вновь голос. Запах кофе. Тогда я впервые открыл глаза.       Он был одинок, там, на другой стороне. А что Сугуру мог от него услышать? Что мог чувствовать? Только лишь то уродливое проклятие, распирающее изнутри. Жесткий голос, велящий очнуться, велящий заговорить, велящий… так много требований для мертвеца.       — Я очень скоро понял, где нахожусь. И у меня не возникло сомнений в том, что это все сделал ты. Но гроб… он, — даже если бы не его Шесть Глаз, он смог бы почувствовать чужую улыбку, — смешная одежда, не-моя. Твоя техника, все еще не понимаю, как у тебя вышло использовать ее на ком-то другом? Я давно не видел тебя, Сатору. Как давно мы говорили?       — Не знаю. — Ресницы вдруг мажут по длинным пальцам, посылая нервный импульс вверх. Руки все еще подрагивают. Но взгляд теплый, согревающий.       Вдруг Сугуру начинает посмеиваться, негромко, если бы Годжо не видел перед собой старого друга, то решил бы, что игриво. Так флиртовал бокал с шампанским, красиво переливаясь золотом, шипел выходящий газ, образовывая крохотные пузырьки воздуха. Звук, с которым они лопались, тоже был эхом дешевого шика.       Сатору не любил шампанское.       — Так странно. Больше не увидеть их, — вдруг шепчет Сугуру, отбросив со лба челку. Он уходит в темноту, по лестнице вверх, прихватив с собой вещи.       Против воли, Сатору сам протягивает руку, касаясь покрасневших век.       Все еще болят.       Разве он вообще спал?       Взгляд падает на стрелку часов, извечно указывающую на полдень. Лживое ощущение того, что называют: «Целый день впереди». Годжо резко вскакивает, фанера жалобно скрипит под ним. Длинные ноги сами по себе бредут вперед.       — Сатору, — мягко окликает шаман, прекратив возню. Он перебирал вещи, раскладывая лишь то малое, что ему было необходимо.       Годжо находит мысль о спаленном костюме, предназначенном для трупа, весьма забавной, но тот все еще лежит прямо на полу, аккуратно сложенный, ненужный, даже раздражающий. Сугуру никогда больше его не наденет. Но шаман все равно не узнает человека напротив — нелепая футболка с персонажами из мультфильма, название которого тут же вылетело у Сатору из головы, мешковатые спортивные брюки на резинке, легкие и уютные, и носки, покрытые всевозможными ругательствами, купленные за границей, в модной сувенирной лавке, но он не уверен, что понимает все написанное на них. Лидер культа собственного имени с всклоченными волосами и следами синей краски на ткани, Сатору помнил, когда именно их поставил, однако эта информация не нужна никому из них.       В ногах скомкана простынь.       Молча, тот переступает порог, подбирая постельное, и застилая его. Он не хочет слишком сильно задумываться над тем, что делает это с особой тщательностью, а не так, как бы делал самому себе.       Его координация уже увереннее, но моторика рук все еще не восстановилась, механически отмечает Сатору.       «Ты хочешь спать?», — собирается спросить шаман.       «Ты хочешь есть?», — собирается спросить шаман.       «Ты хочешь убраться отсюда?», — собирается спросить шаман.       Но вместе этого просто молчит.       Его пальцы дрожат в остром желание схватить телефон и набрать номер, выученный наизусть.       — Даже подушки нет, — нервно растрепав волосы, шепчет Сатору. — Блин, прости. Я не было здесь довольно давно.       Он хочет преподнести награду самому себе за сказанное. А точнее не сказанное, потому что с языка срывалось жалкое: «…с тех самых пор».       — Да.       — Погоди, возьми это, — стягивая через голову толстовку, Годжо складывает ее вдвое и сует в сложенные на коленях руки.       — Я должен вернутся, — добавляет он, после того, как Сугуру все еще не отвечает ему. На этот раз тишина кажется давящей. Неприятной.       «Ты правда должен?», но он говорит другое, разлепляя бескровные губы:       — Конечно, — растерянно перебирает складки худи, продолжая осевшим голосом. — Ты расскажешь им.       Сатору кивает, понимая, что чувство, маячащее в животе, оказывается дурацким волнением. Нужно уходить. У них не так много времени. Не должно возникать никаких трудностей. Палец давит на потрескавшуюся кнопку чайника.       — Кофе, — звучит вместе с зашипевшей водой. — Кофе.       Годжо думает, что напиток совершенно разочарует Сугуру, но он все равно вытаскивает чашку.       «Мысли. Их вдруг стало слишком много». Шаман с нелепой медлительностью признает, что совсем не спал. Ни мгновения.       — Собираешься прилечь?       — Не уверен, что я предпочел бы холодному дощатому полу этот матрац, — улыбается Сугуру, и он садится рядом с ним. — Отвратительный. Тут все отвратительное.       «Я говорю с убийцей. Я говорю с предателем. Я говорю с лучшим другом».       «А ты не убийца, Сатору?». Мурлычущее и долгое «р-р-р», отдает в мозгу.       — Ложись. Я принесу тебе кофе.       Толстовка мимикрирует в черноту того места, где должна была быть подушка. Есть нечто былое, хищное в том, как маг укладывается на спину, напускная расслабленность позы выдает, наоборот, она выжидающая.       «Что ты хочешь услышать?».       Абсурдно видеть его таким, размышляет Сатору, и мысль неожиданно захватывает его, как ночной кошмар. Одежда шамана касается другой кожи, дыхания, стука сердца, запаха. Тело тоже другое. Чуть шире в груди, чуть более крепкое в ногах. И «чуть-чуть» ошеломляет. Сугуру — искусен и умел во всем, что ему интересно — эмоции для него представляют особый интерес. Так, что пока взгляд фиолетовых глаза направлен в никуда, на самом деле он смотрит, смотрит, смотрит. Читает Годжо. И пробует эмоции на вкус. Но Сугуру и так знал, что это за вкус. В тот раз он попросту перехватил тяжелый взгляд, не выдержав, бесхитростно, потому что еще парой часов тому назад — был мертв.       — Ты не спал. Сатору, не изматывай себя. Разве тебе хочется подставится под удар? — рука тянется ближе, и Годжо понимает, что снял Бесконечность, как только скрипнула последняя ступенька, разделяющая пространство между ним и Сугуру.       — Никто не сможет навредить мне.       «Даже сейчас?» — говорят смеющиеся глаза напротив.       Щелкает кнопка, сигнализируя о вскипевшей воде. Сатору нехотя поднимается, заливая в чашку кипяток.       — Без сахара?       — Без сахара, — улыбается Сугуру. У него так много этих улыбок. Годжо видел их все, но различать не научился.       — Сколько их…? В сухом остатке, — зачем-то говорит шаман, передавая кружку в бледные пальцы.       — В сухом остатке. В сухом… остатке. Так и осталось, Сатору. Не считая духа, что ты мне скормил? Мало. Или совсем ничего.       «Не считая духа, что мне скормил», — откладывается в памяти Годжо. И голос тычет внутри палкой, разворошив осиное гнездо.       — Размышляешь, могу ли я все еще представлять угрозу? Для тебя? — Он хочет перевести тему, что это? Страх? Не хочет выворачиваться наизнанку? Ни силы, ни слабости. Или представление — это очередной блеф?       — Я хочу знать, что ты защищен. Я хочу, — шепотом начинает Сатору, надеясь услышать откровенность за откровенность, — чтобы ты был защищен. В завесе — достаточно мощи, но… «безопасность» не то слово, которым можно описать твое положение.       — Но так никогда и не было.       — Разве ты когда-либо, в реальности, оставался один? — Годжо подразумевает слишком многое, не питая иллюзий, что Сугуру разгадает глубинный смысл. Ему все равно. Говорил ли он о проклятиях, или о его последователях, или о нем самом. И Сатору тоже его оставит. — Расскажи мне.       — Ты должен уйти.       «Ты действительно должен?». Слишком скорбный голос для того, кто читает тебя, как открытую книгу. Он делает первый глоток напитка, и морщится       — Ты уйдешь не от меня, но ради меня. — Шамана греет мысль, что тот угодил в его рваные сети, поддавшись на крупицу правды, как на блесну без наживки.       — Расскажи.       — Я не знаю. Кажется, я не могу их почувствовать, но я даже не попробовал. Твой ученик был очень голоден, когда проглотил все до кости. Юта, — на лице заиграла улыбка, — этот мальчик. Я запомнил его. Понимаю, отчего ты так привязался к нему. Были мысли о том, чтобы обернуть эту силу против вас. Против тебя. Но в конечном счете, я решил уничтожить его.       Маг слушает, не прерывая. На лице нет никакого выражения. Было легче слышать правду с трезвым разумом.       — Ты хочешь знать не желаю ли сдаться? Ты хочешь знать не позволю ли я заковать себя в клетку? Ты хочешь знать, — голос рвется, шипит, выходит наружу со свистом, — так ли я слаб, чтобы уничтожить то, что я создавал годами? Оступился — а позади раскинулась пропасть. Сатору жаждет узнать, как скоро мое тело нанизается на острые камни.       Это может быть только Сугуру. Говорящий все это с холодным сердцем, без ненависти, но зло, не скрывая отчаяния. Сейчас — это клинок, не заточенный и тупой. Ему не нужно ответных чувств. Он лишь озвучивает то, что и так было в голове Годжо. И он тоже принимает эту жесткость. Не потому, что заслужил, а потому Сугуру таковой считает ее. Жестокость в отношении его паствы, жестокость в отношение его стараний, жестокость — к природе вещей, не имеющей ничего общего со жестокостью и злом.       «Я не жестокий, Сатору». И это было так.       — Расскажи, — снова повторяет он с тупым остервенеем, облизывая губы.       — Ты веришь в судьбу, Сатору? Нет — таков мой ответ. Только лишь, если знаки судьбы — не эти мгновениям, что мы разделяем. Пусть то и было смертью, но она не призвана ничему научить, вовсе нет, смерть — это лишь смерть, а не учитель, желающий, чтобы ты выкорчевал свое прошлое, размышляя об ошибках.       Они — старые возлюбленные, живущие в нелюбви, но в болезненной страсти, храня верности друг другу.       Они — старые, затертые до дыр вещи, еще хранящие былой лоск.       Они — старые товарищи, напивающиеся вместе так часто, что им и сказать друг другу нечего.       Они — старая зазноба, стоящая по ту сторону супружеской спальни, пустой и ледяной, никогда не знавшей любви.       Сатору любопытно, что бы ответил этим мыслям Сугуру.       Сатору все еще… ждет чего-то.       «Я люблю тебя». Странное слово «любовь», но оно не разделяет их, и не притягивает. Оно напряженно повисло между ними — невидимое — но кисло-сладкое, отдающее на языке. Как первый глоток виски, горький и почти тошнотворный, но ты все равно сделаешь и второй, и третий; пьешь лишь со знанием, что потом вообще перестанешь чувствовать какой-либо вкус.       От запаха кофе его тоже тошнит. Он представляет, как сделает глоток — не сладкий, крепкий, без капли молока или сливок. Годжо думает, что черный кофе — орудия пыток.       — Я верю, что судьба — это дьявол. Если они оба существуют, — улыбается шаман.       — И все же я благодарен, что не вернулся в темноту и холод. Правда. — Он не говорит «благодарен тебе», и Сатору не сомневается, что так и не услышит этого. Парадокс.       Рука, согретая горячей жидкостью, тянется к его. Касается. Техника не позволяла сделать ощущения настоящими — кожа на ладонях сухая, как пергамент, но гладкая, без единой потертости. А губы такие, какими иллюзорно ему и казались, только сейчас жаркие, пахнущие кофе. Сугуру нравится его снисхождение. Он и пальцем не шевельнул, дожидаясь пока волосы защекочут его плечи, покрывшиеся мурашками, а лицо застынет над кистью, лежащей на бедрах. Сатору не знает, чего в этом жесте больше — покорности или гордыни.       — Спасибо, — шепчет Сугуру, запечатлев еще один поцелуй.       — Ты сможешь уснуть?       — Нет, вероятно, — рука ложится на прежнее место, без лишнего касания. — Я рискну принять нечто помимо второй кружки кофе.       — Тебе нужно оставить что-то. Ведь… даже телефона нет. Забирай, — протягивая мобильник, говорит Сатору. — Если понадобится, то звони Иэйри. Да, звони Иэйри. А я раздобуду еще один номер.       — Она… ты ей веришь?       — Секо помогла, Сугуру. Но не думаю, что тебя будет ждать что-то вроде объятий и торта.