Вторая жизнь Гермионы Грейнджер

Шестьдесят четвёртая глава Гермиона  Чёрная сова летела низко, почти сливаясь с густыми облаками, что окутывали Лондон тяжёлым серым покрывалом. В этом мрачном городе, где дымные трубы бесконечно клубили пары в воздух, зима выглядела так же невыразительно, как и остальное время года. Но даже в этом мраке белые снежинки, кружась в ледяном танце, пытались украсить грязные крыши и разбитые тратуары. Они падали на дома, мостовые и редкие автомобили, будто природа напоминала, что под всей этой пылью и серостью все ещё есть место для чего-то чистого. Сова держала курс с завидной уверенностью, пролетая над старинными особняками и застывшими улицами. К её ножке было крепко привязано письмо, пергамент которого влажнел от прохладного воздуха, но сама птица, несмотря на долгий путь, выглядела невозмутимой. Эта сова точно знала, что её задание — не просто доставка очередного письма. Это было что-то куда более важное, что нельзя было отложить или доверить другому. Когда вдалеке показались очертания домов на Площади Гриммо, сова замедлила свой полёт, размахивая крыльями с грацией, присущей хищникам. Дом номер 12, спрятанный от глаз магглов, выглядел угрожающе. Его облупившаяся краска и заросшие плющом стены казались вечными свидетелями тайных заговоров и семейных драм. Чёрная сова сделала круг над крышей, проверяя, что путь свободен, и, слегка накренившись, устремилась вниз. Окно гостиной было закрыто, но в стекле отражался слабый свет камина, что горел внутри. Не колеблясь, птица ударила клювом по стеклу — уверенно, с таким стуком, который нельзя было проигнорировать. Внутри, за стенами дома, привычная рутина домочадцев была нарушена. Часы едва пробили семь утра, но это письмо явно не могло ждать. Гермиона проснулась от лёгкого, но требовательного стука в дверь. Глаза ещё не привыкли к свету, а за окном всё ещё кружился снег, но в комнату уже вошёл её брат Орион. В руках он держал письмо, и его обычно спокойное лицо казалось слегка озадаченным. — Сова принесла письмо от матери, — коротко сообщил он, опускаясь на край её кровати. Гермиона взяла письмо, всё ещё сонная, но как только её пальцы коснулись пергамента, её словно обдало холодом. Почерк матери был неровным, а слова — торопливыми. Арктурус, их отец, заболел. Болезнь, о которой шла речь, делала его магию нестабильной, что само по себе уже звучало странно. Для волшебников магическая энергия была не просто источником силы, но и основой их здоровья. Болезни в магическом мире встречались редко, и даже в случае недугов эликсиры и заклинания помогали быстро поправить ситуацию. Но, судя по письму, это был не тот случай. «Мы пока не можем вернуться в Лондон, — писала мать, — магические перемещения только усугубят его состояние». — Думаю, это ничего серьёзного, — произнёс Орион, встряхнув головой, как будто хотел прогнать навязчивую мысль. В дверях стояла Вальбурга, которая лишь пожала плечами, явно не желая придать этому событию слишком большое значение. — Арктурус всегда был крепким. Это временно, — добавила она. Но Гермиону это не успокаивало. В её сердце закралось странное беспокойство. Ей вспомнились обрывки воспоминаний из её времени, где она точно знала: Арктурус Блэк умер молодым. Но причину его смерти она так и не могла вспомнить. Болезнь ли это была, или что-то куда более страшное? И хотя Гермиона не испытывала особой привязанности к Арктурусу, она успела полюбить Ориона и Вальбургу. Для них он был важен. Это Том. Её подозрения, как тени, всегда возвращались к Тому Рэддлу. Может, она просто уже привыкла во всём плохом видеть его след. А может, в этот раз её интуиция была права. Гермиона сидела на кухне, помешивая ложечкой чёрный кофе. Снаружи всё так же кружил снег, оседая на подоконники. За окном виднелись крыши Лондона, покрытые тонким слоем инея, а редкие прохожие, укутавшиеся в тёмные пальто, спешили по своим делам. Снежинки медленно кружились в воздухе, будто танцуя в ритмичном вальсе. Это было их короткое путешествие, их мгновение красоты, прежде чем они исчезнут, смешавшись с грязью улиц. И всё же, даже в этой грязи был намёк на какое-то чудо, на тонкий баланс между порядком и хаосом. Том вновь покинул Лондон, и Гермиона, недолго думая, решила не оставаться в его квартире. Несмотря на то, что за последнее время это место стало для неё почти родным, она чувствовала странное облегчение, покидая его. В этой квартире всё дышало его присутствием: от тяжёлых бархатных штор до аккуратно расставленных книг, каждая из которых таила тёмные знания. Гермиона не могла не испытывать к этому месту определённой сентиментальности. Её привлекала его атмосфера — загадочная, пропитанная тайной, словно сама квартира хранила все секреты Тома Рэддла. Но в то же время она чувствовала, как это место на неё давило. Вернувшись в дом Блэков, волшебница ощутила странное облегчение. Дом на Гриммо 12, со всей его мрачностью, был для неё сейчас настоящим убежищем. Здесь не было того искушения, которое нависало над ней в квартире Тома. Особенно его книги. Эти фолианты, древние и покрытые пылью веков, словно сами звали её к себе. Их знания манили Гермиону с пугающей силой. Она всё чаще ловила себя на мысли, что за последние недели они стали для неё чем-то большим, чем просто источником информации. Они вызывали в ней жажду, превращая её желание знаний в одержимость. Гермиона понимала, что её тянет к запретному. Она была достаточно разумна, чтобы осознавать опасность этих книг. Пока всё ограничивалось теорией: она читала, изучала, вчитывалась в строки с благоговением, но оставалась сторонним наблюдателем. Однако в последнее время тихий голос в её душе, едва различимый, но всё более настойчивый, шептал, что пора бы попробовать. Что одних знаний уже недостаточно, что настоящая сила кроется только в практике. Эти мысли её пугали. Она не хотела признавать, что темные знания могли её настолько затянуть. В конце концов, она была здесь не ради власти и не ради силы. Но как только Гермиона представляла себя произносящей заклинания из тех книг, сжимая в руках магические артефакты, сердце сжималось от страха и предвкушения. В доме Блэков, она пыталась отгородиться от этих мыслей. Здесь, в тени семейных портретов, под гулкие шёпоты домовиков, ей было легче дышать. Хотя дом и был наполнен своим мраком, это был другой мрак — более обыденный, не вызывающий тревоги. Гермиона знала, что здесь, по крайней мере, она не найдёт книг, шепчущих её имя во сне. Гермиона устроилась у окна, глядя на снег, который всё ещё падал на улицы Лондона. В её голове мелькали мысли об артефакте — кулоне, который она заметила на шее маленькой девочки на портрете в доме Гонтов. Этот образ, казалось, намертво запечатался в её сознании. Тогда, в своём времени, она нашла упоминание о кулоне в одной из старых книг в Министерской библиотеке. Информации было немного: в древние времена он считался мощным магическим предметом, но затем пропал без следа. Некоторые утверждали, что артефакт уничтожили, другие — что он перешёл к одной из забытых магических семей. Гермиона и сама не придала этому значения. В то время её внимание было сосредоточено на других артефактах, тех, которые имели непосредственное отношение к её цели — снять проклятие. Её не интересовали объекты, связанные с магическими существами или древними легендами, и уж точно не такие, которые, как считалось, давно утрачены. Но сейчас её мысли вновь и вновь возвращались к этому кулону. Его образ не покидал её. Было ли это интуицией или просто навязчивым подозрением — она не знала. Но одно Гермиона понимала точно: этот артефакт не просто так оказался у Гонтов. Он был важен. И он был опасен. Волшебница провела пальцами по вискам, пытаясь прогнать напряжение. В последние дни она пыталась вытянуть из своей памяти всё, что могла о кулоне. Она знала, что Том был превосходным окклюментом. Её же навыки в окклюменции были далеко не так совершенны. Она могла закрывать свои мысли от других волшебников, и это, пожалуй, было пределом её возможностей — о том, чтобы свободно блуждать по коридорам собственного сознания, не могло быть и речи. Воспоминания о кулоне раздражали её своей неуловимостью. Чем больше она пыталась сосредоточиться, тем дальше ускользали нужные образы, оставляя её в изнеможении. После нескольких часов безуспешных попыток она почувствовала, как боль, начинавшаяся лёгким гулом в висках, переросла в давящее, невыносимое ощущение. Голова казалась готовой лопнуть, и каждый звук в доме усиливал эту мучительную пульсацию. На мгновение её рука потянулась к шкафчику, где хранились зелья. Но потом Гермиона остановилась. Она уже привыкла полагаться на эликсиры, но знала: злоупотребление ими могло привести к последствиям. А она выпила их за последние месяцы столько, что даже зельеварам бы стало неловко. — Не сегодня, — прошептала она самой себе, словно уговаривая своё тело вытерпеть. Волшебница надела тёплое пальто и перчатки, защёлкнула застёжку у горла и направилась к выходу. Гермиона не могла сидеть на месте. У неё было слишком много вопросов, и хотя ответы всё ещё оставались неуловимыми, она решила, что сегодняшнее путешествие поможет ей немного очистить голову. Завтра у Тома Марволо Рэддла был день рождения. Эта мысль смешивала в ней странные чувства: от лёгкой насмешки над самим фактом того, что даже Лорд Вольдеморт когда-то родился, до желания сделать что-то, что могло бы его удивить. Гермиона знала, что Том презирает сентиментальность, что его сердце, скорее всего, уже давно не способно на обычные человеческие эмоции. Но она всё равно решила попытаться. В её голове созрел план — найти что-то особенное, что могло бы затронуть его, пусть даже на мгновение. Не очередной тёмный артефакт, который он без сомнений оценил бы. Нет, Гермиона хотела подарить ему что-то, что напоминало бы о чём-то другом, о человечности. Волшебница аппарировала в окрестности Литтл Хэнглтона. Холодный зимний ветер сразу проник под одежду. Весь пейзаж вокруг утопал в снегу, будто природа пыталась скрыть под белым покрывалом все следы прошлого этой земли. Гермиона почувствовала, как неприятная сырость моментально пробралась к ногам, заставляя её поморщиться. Она взмахнула палочкой и тут же ощутила сухое тепло — простое заклинание вновь вернуло комфорт. Облегчённо вздохнув, волшебница огляделась. Перед ней возвышался полуразвалившийся дом, жалкий призрак былого величия некогда могущественного рода Гонтов. Это место хранило историю, но, глядя на него сейчас, трудно было поверить, что здесь когда-то жили прямые потомки Салазара Слизерина. Дом выглядел лучше, чем она помнила из своего времени, но даже так он оставлял после себя гнетущее впечатление. Его крыша была обвисшей, словно готовой рухнуть под тяжестью снега, стены — потрескавшимися и покрытыми тёмными пятнами плесени. Белый пушистый снег не мог скрыть ни грязи, ни упадка, лишь подчёркивал контраст между мрачной историей дома и мёртвым спокойствием зимнего пейзажа. Гермиона стояла неподвижно, ощущая, как странная тяжесть окутывает её, словно само место впитывало боль и гнев своих прежних обитателей. Здесь всё дышало тёмной магией, старой и липкой, пропитавшей стены до самого основания. Она передёрнула плечами, стараясь избавиться от ощущения тревоги, которое будто цеплялось за неё. Гермиона достала палочку и направила её на дом, произнося заклинание, чтобы проверить на наличие проклятий. Но ничего, кроме стандартных чар, отпугивающих магглов, она не обнаружила. Гермиона осторожно приблизилась к двери, которая выглядела так, будто могла рассыпаться от одного прикосновения. Ржавые петли издали долгий, протяжный скрип, заставивший её вздрогнуть, когда она всё же толкнула её. Дверь поддалась с неохотой, открывая путь внутрь. Волшебница переступила порог и оказалась в кромешной тьме. Внутри стоял запах сырости, гнили и пыли. Пол был покрыт слоем грязи, а паутина свисала с углов потолка, словно чёрная завеса. Свет снаружи едва проникал сквозь мутные и забитые хламом окна. Всё здесь будто замерло, застыло во времени, но это было не просто запустение. Это место чувствовалось живым — живым, как рана, которая никогда не заживает. — Люмос, — прошептала Гермиона, и свет из кончика её палочки разогнал тьму вокруг. Свет показал облупившиеся стены, на которых кое-где виднелись странные вырезанные символы, застарелую мебель, покрытую грязными тряпками, и пол, усеянный остатками того, что когда-то могло быть посудой или другими бытовыми мелочами. Гермиона сделала шаг вперёд, и под её ногой жалобно скрипнула доска. В этом звуке было что-то угрожающее, как будто сам дом предупреждал её о том, что она зашла слишком далеко. — Какое же жуткое место, — пробормотала она себе под нос, чувствуя, как её собственный голос тонет в подавляющей тишине. Гермиона знала, куда ей нужно. Тайник, а точнее ключ к нему, находился за одной из дверей, обшарпанной и покрытой мелкими трещинами, словно её выжгли и забросили, как и всё в этом доме. Сердце Гермионы забилось сильнее, когда она приблизилась. Она вытянула руку в перчатке, чтобы взяться за ржавую ручку. Но стоило ей коснуться её, как вспышка боли пронзила ладонь, будто по коже прошёл раскалённый металл. Гермиона вскрикнула, рука отдернулась рефлекторно, и палочка выпала из другой руки, заставляя свет Люмоса угаснуть, оставив её в кромешной темноте. — Проклятье! — вскрикнула она, хватаясь за обожжённую руку. — Конечно, Том уже побывал здесь. Идиотка! Хорошо, что он не оставил здесь дементора или инфернала, — пробормотала она сквозь зубы, ощущая, как боль отдаётся где-то в глубине её сознания. Стянув перчатку, она отбросила её на пол и подняла палочку, пробормотав исцеляющее заклинание. Рука всё ещё была опухшей, кожа на ладони лопнула, а на пол медленно капали капли крови. Гермиона зашипела от боли и направилась к грязному окну. Она не могла позволить себе отвлечься от цели, но ей нужно было хоть немного света, чтобы оценить повреждения. — Claritudo Fenestra, — прошептала она, и окно, покрытое слоями грязи и пыли, засияло чистотой, пропуская слабый, но всё же ощутимый свет внутрь. Солнечные лучи пробились сквозь серую пелену дня, осветив её изуродованную руку. Кожа была красной, растрескавшейся, и кровь всё ещё сочилась из раны. Гермиона машинально потянулась к сумке за экстрактом бадьяна, но остановилась. Она не могла тратить время. Чем дольше она находилась здесь, тем сильнее на неё давило ощущение, будто само место противится её присутствию. Стиснув зубы, волшебница шагнула к двери и направила палочку: — Алохомора! Засов щёлкнул, и дверь медленно поддалась, издавая жуткий скрип, словно кто-то невидимый отчаянно пытался её удержать. Гермиона осторожно вошла в помещение, которое оказалось старой спальней. Густая тьма заполняла комнату, воздух был спертым и напоминал запах разложения. Окна были узкими, пропускали мало света, но один слабый луч всё же упал на высокий силуэт, стоящий возле окна. Гермиона сразу узнала его. Том.  Но он ли это? Или, возможно, иллюзия, ловушка?  Её сразу же охватили сомнения. — Инфернал, говоришь? — насмешливо произнёс Том, оборачиваясь к ней. Его голос эхом прокатился по комнате. Лицо его скрывалось в тени, но она знала, что он улыбается. — Инферналы, увы, пока вне моего мастерства. Но мысль о том, что это временно, доставляет особое удовольствие. Дементоры? — он сделал шаг ближе к Гермионе. — Я их пока избегаю. Скажем так, у меня не ладится с патронусами. Он рассмеялся, звонко, холодно, и этот смех, казалось, пронизывал до самых костей. Гермиона напряглась, подняла палочку и направила её на него, явно испугавшись. — Ты должно быть шутишь, — протянул Том, улыбаясь. Он остановился, но его поза выдавала уверенность, полное отсутствие страха. — Я всё ещё не уверена, ты это или нет, — твёрдо ответила волшебница и бросила в него заклинание: — Фините Инкантатем! Том легко отбил его, даже не вздрогнув. — Экспеллиармус, — произнёс он с лёгкой усмешкой, и её палочка мгновенно оказалась у него в руках. Гермиона отступила на шаг, дыхание сбилось. Том, напротив, сделал уверенный шаг вперёд, затем протянул ей её же палочку. Гермиона, немного поколебавшись, всё же взяла её. В тот же миг Том схватил девушку за талию, притянув ближе. Его взгляд изучал её, а улыбка была пугающей. — Я могу доказать тебе свою… подлинность прямо сейчас, – прошептал Том ей на ухо, его дыхание коснулось её кожи, вызывая мурашки. — Фу, только не здесь, — поморщилась она, отстраняясь, но её губы дрогнули в слабой улыбке. Однако мгновенная искра расслабления исчезла, сменившись болезненной гримасой, когда резкая вспышка боли заставила её схватиться за руку. — Ш-ш-ш… — прошипела она, инстинктивно прижимая пострадавшую руку к себе. — Дай сюда, — с раздражением бросил Том. Не дожидаясь согласия, его пальцы жёстко обхватили её запястье, и он притянул руку к себе. Его прикосновение было холодным, а движения — быстрыми и уверенными, но совершенно лишёнными нежности. — Осторожнее! — вскрикнула Гермиона, попытавшись вырвать руку. Он поднял на неё взгляд — насмешливый, как будто её боль и протесты были лишь досадной помехой. Уголки его губ приподнялись в усмешке. — Ты умная ведьма, но временами поражаешь своей безрассудностью, — произнёс он, словно читая лекцию. Том провёл кончиками пальцев по ране, и в этот момент боль вспыхнула с новой силой, заставив Гермиону вскрикнуть. Однако рана начала затягиваться и боль всё же отступила. Девушка бросила на него недовольный взгляд, быстро убирая руку. — Я проверяла дом на магию, — возразила волшебница, пытаясь скрыть замешательство, — ничего, кроме магглоотталкивающих чар, не обнаружила! Том медленно поднял одну бровь, глядя на неё с откровенной насмешкой, как будто она только что сказала нечто до абсурда глупое. — Я запер дверь после того, как ты вошла в дом, — сухо пояснил он, скрещивая руки на груди. — Гоменум ревелио. Весьма полезное заклинание для обнаружения незваных гостей. Могу тебя научить, — В его голосе звучала издёвка, а улыбка всё ещё играла на его губах. — Давно ты здесь? — спросила Гермиона, стараясь скрыть смущение. Она обошла его боком, взглядом скользя по полу, словно выискивая что-то. Лёгким взмахом палочки она отодвинула в сторону ветхий стул, обнажив участок грязного пола. — Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы насладиться видом твоего несанкционированного вторжения в чужую собственность, – протянул Том, облокотившись о стену.  – Что ты здесь ищешь? И где, позволь узнать, портрет? Он окинул её взглядом — насмешливым, но одновременно цепким и выжидающим. Гермиона, в свою очередь, сдерживала раздражение, направляясь к дальнему углу комнаты. Она взмахнула палочкой, начав отодвигать старые коробки. — У тебя есть акт собственности на этот дом? — бросила она через плечо, не глядя на него, но её голос звучал нарочито лёгким, с явной ноткой насмешки. — Дорогая, – Том сделал шаг к ней, его глаза опасно сузились. – Мне принадлежит весь мир. Его последние слова прозвучали так, словно они были не просто заявлением, а неоспоримой истиной. Гермиона на мгновение прекратила двигать предметы и, обернувшись, посмотрела на Тома. Её взгляд метнул в его сторону острый укол раздражения, но это лишь вызвало очередную усмешку на его лице. — Именно в такие моменты ты жутко раздражаешь, — бросила она, недовольно поджав губы. Гермиона снова отвернулась, стараясь сосредоточиться на своих действиях. Лёгкий взмах палочки — и ведёрко с гвоздями поднялось в воздух, а затем с грохотом содержимое высыпалось на грязное покрывало кровати. Ржавая груда металла выделялась на фоне старой, пыльной ткани, которая впитала в себя весь мрак и сырость этого места. — Ты не ответила на мой вопрос, — произнёс Том, не двигаясь с места. Его голос звучал мягко, но настойчиво. — Завтра у Того-Кого-Нельзя-Называть день рождения, — произнесла она с лёгкой долей насмешки, но затем её тон смягчился. — И я хотела найти что-то особенное. Что-то значимое. Подарок. Ну и на портрет решила ещё раз взглянуть. — Я всё уже проверил, — спокойно заверил волшебник. — Здесь нет никаких тайников. — Ты просто не знаешь, где искать, — с удовольствием отметила Гермиона. В её голосе звучало торжество. Она наклонилась к гвоздям, не обращая внимания на потрескавшиеся доски пола, которые издавали протяжный скрип. — Марволо Гонт не отличался любовью к своим детям. Скорее параноидальной подозрительностью. Он им не доверял. Гермиона подняла один из гвоздей, крутя его между пальцами. На первый взгляд это был обычный, ничем не примечательный кусок металла, но её интуиция говорила об обратном. — Скажи, Том, зачем чистокровному волшебнику, который презирает магглов, понадобилось целое ведро гвоздей? Том чуть приподнял бровь, его лицо выразило лёгкое недоумение. — Здесь полно всякого хлама, — пожал плечами Том, его взгляд скользнул по комнате. — Фините Инкантатем, – прошептала волшебница, направляя палочку на рассыпанные гвозди. Один из гвоздей начал медленно трансформироваться. Его поверхность заискрилась, словно окутанная туманом древней магии, и перед глазами волшебников оказался небольшой чёрный ключ. Металл, из которого он был сделан, выглядел идеально, как будто годы пыли и запустения в доме вовсе не коснулись его. Гермиона осторожно взяла ключ в руку и подняла его повыше, чтобы рассмотреть поближе. — А если есть ключ, — задумчиво проговорила она, словно обращаясь к самой себе, — значит, есть и дверь, которую он открывает. Том не двигался, но его внимание явно сосредоточилось на ключе. Её слова и находка, похоже, его заинтересовали. — Тебе повезло, — сказала Гермиона, с трудом скрывая удовлетворение. — Я знаю, где искать эту дверь. — Похоже, ты только что сделала мой день чуточку интереснее, — заметил Том, его голос был мягким, а улыбка стала шире. Гермиона вышла из дома. Перед ней раскинулся старый сарай, обшарпанный и наполовину развалившийся. Сгнившая древесина дверей была покрыта толстым слоем грязи, а из трещин в стенах торчали пучки засохшей травы. Ветер донёс до неё гнилостный запах, заставивший Гермиону прикрыть рот рукой. Аромат сырости и разложения становился невыносимым с каждым шагом, и к горлу подкатывала тошнота. Когда она подошла ближе, запах был таким густым, что, казалось, оседал на коже. — Это отвратительно, — тихо пробормотала она, морщась. Том, остановившись в нескольких метрах от входа, приподнял бровь, разглядывая разваливающееся строение. — Я туда не войду, — произнёс он с невозмутимым тоном, словно заявляя очевидный факт. Гермионы оглянулась через плечо, бросив на него насмешливый взгляд. — Хорошо. Так даже лучше, — отозвалась она. Волшебница потянула за изогнутую железную ручку двери, которая с трудом поддалась, издав неприятный скрежет. Гермиона инстинктивно поморщилась, прикрыв глаза, будто это могло уберечь её от вонючего воздуха, хлынувшего изнутри. Том тут же схватил её за руку, остановив. — Я туда не войду, пока ты там не уберёшь, — уточнил он, делая акцент на каждом слове. Гермиона обернулась, её лицо выражало крайнее недовольство. — Ты серьёзно? — её голос стал громче, с лёгкими нотами возмущения. — Я что, по-твоему, домовой эльф? Том холодно усмехнулся. — Ты грязнокровка, — произнёс он, в его голосе не было ни злости, ни презрения — лишь холодная констатация факта. Её глаза сузились, и в них вспыхнуло раздражение, но она не дала ему удовольствия увидеть, как это задело её. — После таких слов у меня точно нет никакого желания что-либо здесь убирать, – огрызнулась Гермиона, вырывая руку. – К тому же, я не особо сильна в бытовых чарах. Меня всегда интересовали вещи куда более важные. Но, судя по безупречной чистоте в твоей квартире, ты в этом деле, должно быть, мастер. — Как и во всём остальном, – с самодовольной улыбкой отозвался Том, явно наслаждаясь их словесной дуэлью. В его глазах плясали озорные огоньки. — Хватит кривить носом, Рэддл! — произнесла волшебница. Не дав ему шанса ответить, она неожиданно схватила его за запястье и, игнорируя его протестующий взгляд, втащила его в темноту сарая. Дверь закрылась за ними с тяжёлым хлопком, от которого дрогнули стены. — Люмос! — произнесла Гермиона, и свет от её палочки осветил помещение. Сарай оказался ещё более мрачным, чем казалось снаружи. Паутиной были оплетены все углы, а от стен тянуло холодом, словно из них сочилась ледяная магия. Пол был усыпан старыми инструментами, которые проржавели от времени. В углу что-то едва слышно шуршало, и Гермиона подавила дрожь. Не теряя времени, она вставила ключ в крохотную, почти незаметную скважину на внутренней стороне той же самой двери, через которую они только что вошли. Гермиона повернула ключ, и в тишине раздался низкий, вибрирующий звук, словно пробудилась магия. На её лице появилась слабая, торжествующая улыбка, когда вместо ожидаемого выхода наружу перед ними возник вход в маленькое помещение. Каменные стены, выложенные грубо, пропитались сыростью и покрылись тонким слоем мха. Холод проникал до костей, а воздух был густым, наполненным запахом плесени и давно сгнившей древесины. На полу, как будто в забвении, стояли несколько портретов. Их рамы были украшены замысловатыми резными узорами, но дерево растрескалось, а позолота облущилась. Лица на портретах, хоть и потрёпанные временем, смотрели прямо на Гермиону и Тома, словно живые. Они выглядели мрачно и осуждающе, будто обитатели этих рам наблюдали за каждым их движением. На полках, прикреплённых к стенам, кое-как держались книги. Их было немного, но каждая выглядела уникальной, с потертыми корешками, украшенными тиснением, которое местами стерлось. Серебряные канделябры, некогда роскошные, теперь почернели от времени. Воск давно растаял, оставив застывшие капли, напоминающие об ушедшей эпохе. Гермиона осмотрела помещение, её взгляд зацепился за самую верхнюю полку. Она нашла старую стремянку. Поднявшись на несколько ступенек, волшебница провела рукой по верхней полке, нащупывая то, что ей было нужно. Внезапно её пальцы коснулись чего-то твёрдого. Она осторожно вытащила это, чтобы не уронить. Спустившись вниз, она протянула находку Тому. Это была толстая тетрадь в потёртом тёмно-зелёном кожаном переплёте. На обложке тускло поблёскивал герб Слизерина, вытисненный с такой аккуратностью, будто это было сделано вчера. Но время не пощадило переплёт: кожа потрескалась, а края страниц пожелтели и неровно загнулись. Лёгкий запах засушенных трав и чего-то землистого витал вокруг книги. — С днём рождения, — сказала Гермиона, её лицо озарилось тёплой улыбкой, которая выделялась в холодной и мрачной атмосферой вокруг. — Это дневник твоего прадеда, Испарда Гонта. Он описывает твоё генеалогическое древо, делится своими знаниями, личными заклинаниями и рецептами зелий. Том осторожно взял дневник, словно боялся повредить его. Он пробежался взглядом по переплету, затем открыл первую страницу, кончиками пальцев касаясь старинного текста. Лицо его отражало целую бурю эмоций: радость, восторг, лёгкую грусть и жгучий интерес. На несколько мгновений он словно забыл обо всём вокруг. — Прости, но в своём времени я довольно хорошо изучила этот дневник, – тихо сказала Гермиона. – И, как ни странно, владею некоторыми описанными в нём заклинаниями. Зелья, которые давал мне Драко Малфой, были сварены на основе по рецептам из этой книги. Том, поглощённый чтением, едва заметно кивнул, но вскоре поднял взгляд и посмотрел на Гермиону с той непередаваемой смесью благодарности и уважения, которую он редко демонстрировал. — Спасибо, — тихо произнёс он, его голос звучал тепло и глубоко, словно он говорил не просто слово, а что-то куда более значимое. Неожиданно он подошёл ближе, и наклонился, чтобы поцеловать её. Его губы коснулись её с такой страстью, что Гермиона на миг растерялась. Она попыталась отстраниться, но Том лишь усилил напор. Её пальто нечаянно зацепилось за одну из пыльных полок, осыпав их облаком вековой пыли. Когда ей всё же удалось чуть отстраниться, она выдохнула: — Том, я умоляю тебя. Давай уйдём отсюда. Мне не по себе в этом месте. Он слегка улыбнулся, глядя на неё с нежностью, которая редко читалась в его холодных глазах. — Хорошо, — согласился он, но, повернувшись, добавил: — Я только наложу заклинание стазиса. Не хотелось бы, чтобы время окончательно уничтожило эти предметы. Он медленно поднял палочку. Свет от заклинания заструился по полкам, портретам и книгам, будто покрывая их невидимым защитным коконом. Когда магия растворилась в воздухе, комната стала казаться ещё более неподвижной, словно все предметы погрузились в вечный сон. И в этот момент Гермиона почувствовала, как кровь отлила от лица, а сердце забилось чаще. Она нервно сглотнула. Том мгновенно заметил перемену в её лице и позе. — Что случилось? – обеспокоенно спросил он, всматриваясь в её глаза.  Гермиона поспешно погасила Люмос, словно нырнув в спасительную тьму, пытаясь укрыть свои мысли за непробиваемым щитом окклюменции. Но волшебник, казалось, видел сквозь тьму. Он взял её за руку и повёл к выходу. Захлопнув дверь кладовой и повернув ключ, он толкнул наружную дверь сарая, и они снова оказались на заснеженном дворе дома Гонтов.  Том, не отпуская её руки, притянул её к себе. Он стоял напротив неё, его фигура возвышалась над ней на фоне мрачного, зимнего пейзажа. Серый, затянутый облаками небосвод давил. Его глаза сверлили её, словно проникая в самые укромные уголки души. Она попыталась отвести взгляд, но почувствовала, как его пальцы сильнее обхватили её руку — холодные и цепкие, как капкан. — Не порть момент, Софи, — тихо, но твёрдо сказал он. Его голос звучал низко, вибрации слов отдавались где-то внутри её груди, заставляя сердце стучать быстрее.  Волшебница молчала, в её голове лихорадочно мелькали варианты ответов, ни один из которых не казался достаточно убедительным.  — Будет лучше, если ты расскажешь мне сама, — его тон смягчился, став обволакивающим. Свет, исходящий от снега, подсвечивал его лицо. Чуть искривлённая в улыбке линия губ, слегка насмешливый изгиб бровей и те тёмные, будто затягивающие в бездну, глаза. — Ты узнала её, — сказал он, и уголки его губ поднялись чуть выше. — Что? — сдавленно прошептала Гермиона, пытаясь вернуть себе контроль над дыханием. — Мою магию, — продолжил он так, будто говорил о чём-то самом интимном. — Ты почувствовала её. Это был мой стазис. Необычный. Я изменил его, связав несколько заклинаний. Когда ты открыла тайник в будущем, на нём был этот стазис. Ты узнала его сразу, верно? Гермиона почувствовала, как её губы дрожат. Это был момент, которого она боялась, но избежать которого было невозможно. Том был не просто наблюдателен, он был безупречен в том, чтобы вытаскивать правду из других. Она сдалась, кивнув головой, словно признавая свою слабость. Его лицо озарилось улыбкой — широкой, довольной, торжествующей. Он шагнул ближе, его пальцы прошли по её волосам, а затем остановились на её шее. — Значит, моя магия тогда была жива, — его голос стал шёпотом, но в этом шёпоте таилась мощь, от которой ей захотелось отступить, но ноги будто приросли к месту. — А что это значит? — Том… — начала она. — Нет, — перебил он, проведя большим пальцем по её щеке. — Я хочу, чтобы ты сказала это вслух, дорогая. — Ты жив, — выдохнула она, понимая, что произнесённые слова стали для неё точкой невозврата. - Ты живой в моём времени. Жуткая в своей безмятежности улыбка расцвела на лице Тома. Он ласково провёл рукой по её волосам, словно утешая. — Это и правда прекрасный подарок на мой день рождения, — промурлыкал он, его голос сочился сладостью, от которой по спине Гермионы пробежал озноб. Его рука скользнула по её волосам вниз, к плечу. Он смотрел на неё, как на самое ценное, что у него есть. Гермиона пыталась сделать шаг назад, но Том не дал ей отступить. Его рука крепко обвила её талию, притягивая ближе. Теперь их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, но пугающее. Том Они вошли в его квартиру, и дверь за ними мягко щёлкнула, отрезая их от остального мира. Том пропустил её вперёд, но стоило ей сделать несколько шагов, как она замерла, словно споткнувшись о невидимую стену. Софи остановилась в центре гостиной. Она держала руки в карманах своего пальто, сжимая ткань. Она не двигалась. Её взгляд был рассеянным, а плечи опущены, но напряжены, словно она пыталась удержать груз, который вот-вот придавит её окончательно. Том молча снял своё пальто и небрежно бросил его на спинку ближайшего кресла. Его движения были резкими, будто сдерживаемая раздражённость требовала выхода. Он посмотрел на Софи — на её опущенные плечи, застывшую фигуру. Её пальто оставалось застёгнутым, как будто это был её последний бастион защиты. В её глазах уже начинали собираться слезы, готовые вот-вот хлынуть наружу. — Я устал от этого, Софи, — его голос заполнил тишину, глухой и раздраженный. — Прекрати это немедленно. Он подошёл ближе, шаги были тихими, но твёрдыми, каждый из них был ударом по её внутренним стенам. Без лишних слов и без разрешения, будто это было его право, он потянулся к её пальто. Его пальцы, сильные и уверенные, начали расстёгивать пуговицы, одна за другой. — Ты здесь уже почти год, — произнёс он, не поднимая на неё глаз, сосредоточенный на пуговицах. Его голос звучал строго, отрывисто. — Мы давно знакомы, и ты успела узнать меня. На столько, на сколько это вообще возможно. Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы перестать прятаться. Последняя пуговица поддалась, и Том наконец посмотрел на неё. Его глаза встретились с её. Лицо Софи было неподвижным, но в её взгляде он видел всё, что она так отчаянно пыталась скрыть. Боль. Разочарование. Замешательство. А ещё — страх. Страх перед правдой, перед тем, что она не могла и не хотела признать. — Посмотри на меня, — голос Тома, обычно такой сдержанный и контролируемый, теперь был лишён всякой мягкости и нежности. Она не отводила взгляда, но и не отвечала. Он продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Ты больше не Гермиона Грейнджер. Перестань цепляться за своё будущее, или, скорее, за своё прошлое, которого уже не существует. Ты здесь. Ты сейчас. Со мной. Он сделал шаг ближе, и их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. Его голос стал тише, но в нём звучала такая сила, от которой мороз пробегал по коже. — Ты хочешь этого. Я это знаю. И ты это знаешь. Он замолчал, словно не верил в то, что собирался произнести что-то ему настолько чуждое. Его дыхание участилось, и, преодолевая внутреннее сопротивление, он добавил: — Я люблю тебя. Чёрт побери, чтобы ни значило это проклятое слово. Слова сорвались с его губ, как приговор самому себе. Они казались чужими и неправильными, но были истинными, настолько, что это напугало даже его. Сердце Тома сделало болезненный удар. Он, который всегда отрицал существование любви, теперь произнёс это вслух. И мир, казалось, замер вместе с ним. — Да, я больше не Гермиона Грейнджер, – голос её дрогнул, но в глазах вспыхнул огонь. – Но ты… ты всё ещё Том Рэддл. Ты – Лорд Вольдеморт. Тот самый, который сейчас говорит о любви, – она произнесла это слово с горечью, – а спустя десятилетия будет безжалостно убивать моих друзей, не задумываясь ни о моих чувствах, ни об этой самой «любви». О той, которой ты отводишь совсем крошечное место в своём сердце. Её слова прозвучали, как выстрел в упор. Боль, острая и неожиданная, пронзила его, вызвав вспышку ярости. — Ты не знаешь, как всё будет в этот раз, – прорычал Том, с огромным усилием сдерживая рвущийся наружу гнев. Его голос звучал низко и угрожающе. — Знаю, – Софи горько рассмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья. – Я из будущего, Том. Ты забыл? Том сжал кулаки, борясь с желанием схватить её. — Раньше ты была уверена, что можешь изменить будущее, – процедил он сквозь зубы. – А теперь вдруг решила, что всё уже предопределено. Так? Его руки дёрнулись, он стянул с неё пальто и с раздражением бросил его на кресло. Это движение было нервным, отчаянным, как будто он пытался сбросить с себя тяжесть её слов. — Если ты жив в моём будущем, Том, – сказала Софи твердым голосом, – а в этом у меня больше нет сомнений, значит, ты ждал. Ждал, пока петля времени сомкнётся. Чтобы закончить то, что начал.  Она сделала шаг назад. Её глаза блестели от слёз, но она не позволяла им упасть. – Но сейчас меня волнует не это. Не это! – её голос сорвался на крик. – А то, что ты пять лет спокойно смотрел, как этот проклятый шрам убивает меня. Как он лишает меня радости жизни, как забирает надежду и всё, что когда-либо было мне дорого. Медленно и мучительно. Такая твоя любовь, Том? Вот что для тебя значит “любовь”? Том сделал ещё один шаг к ней, его скулы напряглись, лицо исказилось не только от ярости, но и от той же мучительной боли, что терзала и её. В воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь его прерывистым дыханием. – Я не позволю тебе страдать. Слышишь? – прошептал Том, голос его был хриплым, словно он сдерживал крик. – Не позволю. – повторил он еще тише, как бы сам себе. Его руки грубо сжали ее плечи. Он посадил ее на диван, его взгляд был прикован к ее лицу. Том балансировал на грани: между желанием причинить ей боль и страхом ее потерять. Тёмный Лорд опустился перед ней на колени, его взгляд, тёмный и горящий, скользил по её лицу, шее, ключицам. Он медленно, с мучительной нежностью, начал расстёгивать молнию её высокого сапога. — Я ненавижу тебя, – выдохнул он с горечью, его пальцы слегка коснулись её лодыжки, соприкасаясь с кожей сквозь невесомую ткань чулка, вызывая у Софи дрожь. – Я так часто хочу убить тебя. Хочу до боли сжать руки на твоей шее и безжалостно забрать твой последний вздох. Том резко отбросил сапог в сторону, и он с глухим стуком ударился о деревянный пол. Он принялся за второй сапог, его движения стали более торопливыми, нетерпеливыми. — Ты дерзкая, – произнёс он низким голосом, – Строптивая, импульсивная, вспыльчивая, хаотичная. В тебе нет ни капли логики. Ни тени самоконтроля. Ты неуправляемая, сумасшедшая, безумная, невыносимая, невозможная… Последние слова сорвались с его губ шёпотом, он прижался лбом к её колену, словно ища утешения. Это прикосновение было таким неожиданным, таким личным, что Софи непроизвольно затаила дыхание. Затем он медленно поднял глаза на неё. Даже стоя на коленях, у её ног, смотря на неё снизу вверх, Том излучал такую силу и власть, что его никак нельзя было назвать сломленным или слабым. Его взгляд, полный тёмной страсти и неприкрытого желания, обжигал её. Он резко стянул второй сапог, не отрывая взгляда от её лица. Софи молчала, тонкие дорожки слёз, медленно стекали по её щекам. Это не удивило его; он видел её плачущей слишком часто. Но что-то в этот момент изменилось. Эти слёзы были словно его собственные. Боль, которую они несли, была его болью. — Просто дай мне то, что я хочу, – прошептал он, его голос звучал хрипло и умоляюще. – Дай мне это. — Разве я не даю? – спросила Софи в ответ. – Что тебе нужно, Том? Что ты хочешь получить? — Тебя, – он произнёс это грубо, но его пальцы, скользнувшие по её ноге, были удивительно мягкими. – Всю. Мне нужна ты полностью. Со всей твоей душой, со всем твоим сердцем. Всегда. Сейчас. — Я и так принадлежу тебе, – ответила Софи, её голос был надломленным, едва слышным. – Вся. Всегда. Сейчас. Его лицо исказила горькая усмешка. Том покачал головой, его взгляд скользнул вниз, к её ноге, к пальцам, которые осторожно касались её кожи. — Нет, – его голос, едва слышный, повис между ними, как невысказанное обвинение, – Это не так. Том медленно отстранился, чувствуя, как воздух между ними накалился до предела. Его руки потянулись к карману, и он достал палочку. Волшебник заметил, как дрожат его пальцы. Это была не дрожь ярости, к которой он привык, это было что-то другое — что-то, что вызывало у него раздражение, потому что он не знал, как с этим справляться. Всё ещё стоя на коленях перед ней, он поднял палочку, направляя её прямо на Софи. — Империо, – прошептал он, его голос звучал как ласка.  Заклинание не было сильным. Но Том сразу же ощутил сопротивление – не яростное, но упорное, словно Софи медленно, но верно воздвигала стену между собой и его магией. Эта борьба, эта её воля лишь ещё сильнее разжигала его. Он прервал заклинание, не желая насильно ломать её сопротивление, он доказал то, что хотел.  Том положил палочку рядом с ней на диван, его взгляд скользнул по лодыжке Софи, задержавшись на её изящной ступне. Он сделал несколько резких, глубоких вдохов и таких же выдохов, пытаясь вернуть себе контроль. — Ты сопротивляешься, — произнёс Том тихо, с оттенком отчаяния, медленно поднимая на Софи взгляд. — Постоянно. Всегда. Сейчас. Софи протянула руку и нежно коснулась его щеки. — Попроси меня, – прошептала она, её голос звучал так нежно и мягко, что, казалось, мог растопить даже лёд в его сердце. – Не приказывай. Не заставляй. Просто попроси. Достаточно лишь попросить, помнишь? На лице Тома появилась грустная, обречённая улыбка. Он закрыл глаза на мгновение. Когда он снова открыл их, в его взгляде читалась такая искренность, такая честность, какой Софи никогда прежде не видела на его лице. — Я прошу тебя, – отчётливо произнёс Том. В его словах не было мягкости, но было что-то более редкое — подлинность. – Преклони передо мной колени. Он смотрел на неё так, словно выпустил на волю своего внутреннего демона – ужасающего и неотвратимого. Софи медленно сползла на пол, оказавшись рядом с ним на одном уровне. Она встала на колени и, не отрывая взгляда от его лица, нежно прикоснулась ладонями к его щекам. Её пальцы, дрожащие от пережитых эмоций, скользнули по его скулам, вискам, коснулись волос. Затем она прижалась своей щекой к его щеке, и в этом жесте было больше страсти, больше интимности, больше отчаянной нежности, чем в любом поцелуе. Он ощущал её слёзы, медленно стекающие по её щеке и оставляющие влажный след на его коже. Эти слёзы обжигали его больше, чем любое заклинание, которое он мог бы с лёгкостью направить против неё. Том на мгновение закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом моменте близости, в этом прикосновении, полном боли и любви. Затем он медленно отстранился, заглядывая в её глаза. Её взгляд был откровенным, беззащитным и удивительно спокойным. — Я уже давно стою на коленях перед тобой, Том, – прошептала она. – Неужели ты этого не видишь? Он боролся с захлестнувшими его эмоциями, пытаясь вернуть себе привычную маску холодности и непроницаемости. И вот его лицо вновь стало бесстрастным. С присущей ему грацией он поднялся с колен, выпрямившись во весь рост, возвышаясь над ней, словно над поверженным врагом. Она же осталась стоять перед ним на коленях – маленькая, хрупкая, покорная и молчаливая. — Это то, чего ты хочешь? Что так отчаянно желаешь? – тихо спросила Софи, опустив взгляд в пол. И вроде бы всё было так, как он хотел. Она была у его ног, послушная, покорная. Но внутри него зияла пустота. Что-то было не так. Что-то не давало ему удовлетворения, не позволяло насладиться этим мгновением. Вместо триумфа он чувствовал острую, разливающуюся по венам боль. Этот диссонанс между желаемым и действительным пугал его больше всего. Он сжал зубы, борясь с этим внезапным и непонятным для него чувством. Он медленно взял свою палочку с дивана, его пальцы крепко сжали холодную древесину.  Отступив на пару шагов, он остановился и посмотрел на девушку, всё ещё стоявшую на коленях перед ним. Её пальцы нервно теребили тонкий серебряный браслет на запястье – единственное, что выдавало её внутреннее волнение.  — Нет, – произнёс он, и в его голосе было столько гнева, что даже ему самому было страшно.  Том не мог больше оставаться здесь, не мог больше видеть её такой. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры, оставив за собой лишь тишину. Гермиона Гермиона ещё некоторое время стояла на коленях, словно пыталась удержаться на грани между болью и пустотой. Её руки дрожали, но она даже не замечала этого. Наконец, её тело ослабло, и она медленно села на пол, спиной прислонившись к дивану. Холод ткани обивки слегка успокаивал, но не мог остановить наплыв эмоций. Её плечи начали подрагивать, сначала едва заметно, но вскоре это превратилось в всхлипы, которые она уже не могла сдерживать. Гермиона прикрыла лицо ладонями, желая скрыться от самой себя, но это было бесполезно. Слёзы лились без остановки, а она лишь бессильно размазывала по лицу макияж, придавая себе вид человека, которого ранили слишком глубоко, чтобы он мог подняться. Она ненавидела свои слёзы. Ненавидела их за слабость, за то, что они стали её реальностью. После всего, что ей довелось пережить, она была уверена, что давно должна была уже утратить способность плакать. Но слёзы, предательские и неумолимые, всё равно находили дорогу. И сейчас, сидя на полу в абсолютном одиночестве, она позволила себе выплеснуть боль, отчаяние и страх. Её плач был громким и в этой откровенной слабости было что-то освобождающее. Гермиона не знала, сколько времени прошло, прежде чем её дыхание стало ровнее. Она вытерла лицо руками, пытаясь вернуть хоть тень достоинства. Подняв взгляд, она увидела своё пальто и сапоги, небрежно брошенные на полу. Их обычный вид, такой обыденный в этой обстановке, внезапно вызвал у неё чувство горькой иронии. Она медленно натянула сапоги и накинула на плечи пальто. Прикосновение к каждой пуговице было словно прикосновение к его голосу, звучавшему в её голове: «Я люблю тебя». Он сказал это. Сказал, что любит меня. Он действительно верит в это. А верю ли в это я?  Способен ли он на такое чувство, как любовь? Том, всегда хладнокровный, безжалостный, казалось, не имел права говорить о любви. Но в его словах и взгляде было что-то, что заставляло её сердце колотиться быстрее. Гермиона встала и подошла к входной двери. Она обхватила холодную металлическую ручку, но не смогла заставить себя повернуть её. Её взгляд застыл, а внутри снова началась борьба. Нет. Я не уйду. Я не стану прятаться. С этими словами она разжала пальцы и отпустила ручку. Гермиона сняла сапоги и пальто, оставляя их аккуратно у двери. Она вдруг осознала комичность ситуации, эту постоянную борьбу внутри себя, эту неспособность принять окончательное решение.  Уйти или остаться? Бежать или бороться?  Внутри неё бушевал настоящий ураган противоречий, и она чувствовала себя словно лодкой, брошенной на произвол судьбы в этом шторме. Но сейчас, в этот самый момент, она знала одно наверняка: она останется. Гермиона открыла шкаф, и её взгляд скользнул по выставленным бутылкам. Она вытянула первую попавшуюся с тёмно-красной этикеткой и выудила из соседней полки один из множества бокалов.  Какой именно?  Волшебница задумалась, но не дольше пары секунд. Она всегда путалась в этих правилах: бокалы для красного, бокалы для белого, для шампанского. Это никогда не имело для неё особого значения. Том, напротив, всегда следовал правилам. У него были бокалы всех видов — каждый с идеальной формой, соответствующей своему предназначению.  Эти бокалы — его отражение. Подумала Гермиона, пробегаясь взглядом по их грациозным силуэтам. Всё это вряд ли играло какую-то роль для него самого. Но это имело значение для его образа. Это была ещё одна маска, одна из бесчисленных. Она вспомнила, как он выучил французский язык. Не ради любви к культуре, не ради вдохновения. А лишь потому, что французский знали все чистокровные аристократы Британии. Тогда он был ещё ребёнком, сиротой, отчаянно рвавшимся наверх, в мир, которому он не принадлежал, но которого так отчаянно хотел. И он выучил. Потому что ему нужно было быть на равных. Потому что он никогда не мог позволить себе быть меньше, чем идеальным. Гермиона достала пробку, движение руки было уверенным. Она разлила вино, наблюдая, как оно тягуче стекает по стенкам бокала. Светлая жидкость переливалась в свете камина, и этот отблеск вызвал странное ощущение — тоску. Она опустилась в кресло у камина, позволив себе расслабиться, хотя её мысли продолжали напряжённо кружиться, словно воронка, затягивая её глубже. Волшебница провела пальцем по стеклу бокала. “Я люблю тебя,” — его слова звучали в голове всё громче, как будто их эхо теперь жило внутри неё. Гермиона сделала глоток вина, ощущая насыщенную терпкость, распространяющуюся по нёбу. Она глубоко вздохнула, глядя на пляшущие языки пламени в камине. Волшебница вновь и вновь прокручивала в голове слова Тома, каждую интонацию его голоса, каждый жест, каждое движение. Его лицо стояло перед её внутренним взором с пугающей ясностью: напряжённые скулы, чёткая линия губ, пронзительный взгляд, в котором горела искренность. Это сбивало её с толку. Она пыталась найти ложь, уловить хоть малейший намёк на притворство, но не могла. Он не лгал.  Она чувствовала это всем своим существом, несмотря на его природу, несмотря на всё, что она знала о нём. Эти слова — “Я люблю тебя” — прозвучали так, будто он вырвал их из себя. Это не было игрой. Его действия, его эмоции, его боль — всё это не поддавалось сомнению. Всё это заполняло её сознание, оставляя слишком мало места для собственных мыслей. А что, если он изменится?  Вопрос пробрался в её разум, как солнечный луч сквозь густой туман.  А что, если всё-таки получится? Что, если у нас есть шанс? Гермиона чувствовала, как где-то глубоко внутри зарождается надежда. Но надежда — опасное чувство. Она знала это. Слишком часто она обжигалась об иллюзии, о ложные ожидания, которые в конечном счёте разбивались о суровую реальность. Волшебница сделала ещё один глоток, вино успокаивало, но не заглушало её мыслей.  А что, если временная петля не должна закрыться? Что, если всё это можно изменить? Может, я здесь именно для этого? Эти вопросы пульсировали в её голове, становясь всё громче, всё невыносимее. Гермиона задумалась, не ошиблась ли она в своей тактике. Возможно, ей стоило не искать способы его уничтожить, а попытаться понять, разглядеть ту искру света, что ещё могла в нём теплиться. Показать ему, что свет способен рассеять любую тьму.  Но не слишком ли поздно для него?  А может, уже поздно и для меня?  Что, если та тьма, с которой она так отчаянно сражается, уже пустила корни в её собственную душу, незаметно оплела её сердце ледяными ветвями? Гермиона рассеянно смотрела на розоватое вино, плескавшееся в бокале. Вино, налитое с явным нарушением всех правил этикета – почти до краёв. Уголки её губ тронула слабая усмешка.  Кого, в самом деле, волнуют подобные мелочи, когда вокруг рушится мир, когда бушует хаос? Время тянулось медленно, каждая минута казалась вечностью. Хозяин квартиры всё не возвращался. День, окрашенный тревожным ожиданием, незаметно уступил место ночи, а бутылка вина, начатая с таким волнением, почти опустела.  Гермиона пыталась сосредоточиться на чтении, раскрыла один из пыльных фолиантов, затем другой, но буквы на страницах плясали, расплывались, отказываясь складываться в слова. Виной тому было ли выпитое вино, или же клубок пережитых эмоций, терзавших её душу, она не знала. Когда часы пробили полночь, отсчитывая первые мгновения нового дня, Гермиона уже спала в постели Лорда Вольдеморта. Уснула на удивление быстро и легко, словно отпустив все тревоги и сомнения. Парадоксально, но именно сейчас, в этом доме, который обходили стороной даже самые отважные волшебники, она чувствовала себя в полной безопасности. Возможно, это было опьяняющее действие вина, или же просто временное затишье перед новой бурей. Но сейчас её окружал покой, словно сама тьма, царившая вокруг, оберегала её сон. Том На уилтширский лес давно опустилась ночь, окутав деревья плотным, морозным мраком. Луна, едва пробиваясь сквозь сплетение ветвей, отбрасывала на землю тени.  Лорд Вольдеморт сидел на старой деревянной скамье, окованной грубым железом, работа, несомненно, рук какого-то искусного, но давно ушедшего кузнеца. Скамья промёрзла насквозь, и холод проникал даже сквозь тёплую ткань его пальто. Он сидел здесь достаточно долго, чтобы пальцы, крепко сжимающие палочку из тиса, начали неметь от мороза. Но он намеренно не накладывал никаких согревающих чар, словно наслаждаясь этим зимним оцепенением. Холод, казалось, притуплял боль, помогал собрать разрозненные мысли, упорядочить бушующие внутри чувства. В безмолвии ночи едва различимый щелчок возвестил об аппарации. На крыльцо дома, окутанного тенью вековых дубов, поднялся Антонин Долохов. Увидев своего повелителя, он склонил голову в почтительном поклоне. — Повелитель, — сдержанно произнёс он, стараясь угадать настроение Лорда Вольдеморта. Холодный воздух неприятно покалывал щеки, и Долохов невольно поежился, ожидая ответа. — Где тебя носит, Антонин, когда ты мне нужен? — спросил Лорд Вольдеморт с отчётливым раздражением в голосе, поднимаясь с промёрзшей скамьи. Его движения были плавными, несмотря на холод. Но затем, заметив скованность Долохова, он едва заметно усмехнулся и добавил уже более мягко: — Я замёрз. Антонин, уловив в голосе Вольдеморта оттенок снисходительности, слегка расслабился. Он торопливо отпер дверь, пропуская внутрь Тёмного Лорда. Внутри дома было тепло и уютно, пахло деревом и травами. — Мой дом всегда в твоём распоряжении, мой Лорд, — произнёс Долохов, закрывая за ними дверь. — Почему же ты не вошел внутрь сразу? — Ну уж точно не из-за боязни нарушить твоё личное пространство, Антонин, — с тихим смехом ответил Том, входя в освещённую гостиную и стягивая с себя промёрзшее пальто. Он бросил его на ближайший стул, с присущей ему элегантностью. — Выпьешь что-нибудь? — спросил Антонин, взмахнув палочкой. В камине тут же вспыхнуло яркое пламя, а в воздухе разлился тонкий аромат корицы и гвоздики. — Виски подойдёт, — коротко ответил Том, занимая место в глубоком кожаном кресле у камина – любимом кресле Долохова. Антонин бесшумно достал из шкафа хрустальные бокалы и бутылку янтарного виски. Наливая напиток, он старался не смотреть на своего повелителя, но краем глаза заметил бордовые пятна на его белой рубашке. Он протянул один бокал Лорду Вольдеморту и сел на диван напротив, стараясь сохранять невозмутимый вид. Однако взгляд его невольно скользнул по рукаву рубашки Тома, пропитанному тёмной, почти чёрной кровью. Том, заметив эту мимолётную заминку, усмехнулся, пригубив виски. — Неужели тебя ещё может удивить вид крови? — с лёгким сарказмом в голосе произнёс он. — Это моя кровь. Я создавал инферналов. — Это чрезвычайно сложный процесс, и… — начал было Долохов, но Том прервал его коротким смехом. — Не всё прошло гладко, — признал он. В его глазах мелькнула тень, которая вызвала у Долохова смутное беспокойство. — Не обошлось без необходимых жертв. Но со временем я доведу это умение до совершенства. — Разумеется, мой Лорд, — вежливо согласился Долохов, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он знал, что лучше не задавать лишних вопросов. — Оставь формальности, сейчас я здесь как друг, — произнёс Том, слегка изменив тон. — Что там с оборотнями? — «Твои» - под надёжным присмотром. Теодор отлично справляется с «новыми». Мы держим их отдельно от «старых», так контролировать их значительно проще, — доложил Долохов. — Превосходно, — удовлетворённо кивнул Том. — А что с остальными «не моими» тварями? — Они вернулись в поместье в Германии. Территория укреплена, защитные чары расширены. Несколько наших людей наблюдают за поместьем, но, как ты понимаешь, Германия — не Британия. Контролировать ситуацию там несколько сложнее, — пояснил Долохов. — Избавь меня от столь очевидных констатаций, — с лёгким раздражением процедил Том, сделав большой глоток виски. — Софи была у тебя после собрания? — Да, мой Лорд. – ответил волшебник и его плечи напряглись.  — Хорошо, — протянул Том, его взгляд стал острым. — Она к тебе привязалась. — Он пристально посмотрел Долохову в глаза. — Не позволяй себе лишнего. — Тебе не нужно меня предупреждать. Я знаю своё место, мой Лорд. — спокойно ответил Долохов, владея собой. — Прекрасно, — с холодной улыбкой произнёс Том. Но внезапно его лицо исказила гримаса боли – раны на груди и животе напомнили о себе. — Возможно, тебе стоит выпить зелье? У меня как раз недавно пополнились запасы… — с тревогой предложил Долохов, заметив, как по обивке кресла медленно расползается тёмное пятно крови. Том бросил на него ледяной взгляд, от которого Долохов немедленно замолчал. — Антонин, не разочаровывай меня, — прозвучал голос Тома, полный презрения и насмешки. — Это забота или, быть может, жалость? И то, и другое вызывает во мне лишь отвращение. Просто налей мне ещё выпить. — Конечно, — ответил Долохов, наполняя бокал Тома до краёв. — Расскажи мне подробнее об этом Теодоре, — потребовал Том, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. — Теодор Грейвс, если я не ошибаюсь. — Весьма способный юноша. Быстро учится, не задаёт лишних вопросов, поддерживает дисциплину среди «новых», несмотря на свой юный возраст – всего шестнадцать. Довольно неплохой дуэлянт, в человеческом обличье, разумеется, — доложил Долохов. Том слушал внимательно, хотя временами на его лице проскальзывала тень боли. Антонин понимал, что раны доставляют Лорду сильные страдания, но Том никогда не позволил бы себе показать слабость. Сам факт его визита в таком состоянии говорил о многом – о высоком уровне доверия к Долохову. — Держи его в поле зрения. Мне не нужно повторения истории с Вирсэном. Они должны оставаться под моим полным и безоговорочным контролем, — твёрдо произнёс Лорд Вольдеморт. Долохов без колебаний склонил голову в знак согласия. — На следующей неделе я вынужден буду покинуть Британию. Присмотри за девчонкой. Стиснув зубы от нахлынувшей боли, Том поднялся с кресла, сохраняя на лице непроницаемое выражение. — Антонин, — произнёс он, натягивая пальто, — постарайся вместе с Софи не убить никого действительно важного в моё отсутствие. Не дожидаясь ответа, Лорд Вольдеморт, с прямой спиной, покинул дом Долохова. Аппарировав в Лондон, он уже не мог поддерживать безупречную осанку. Каждый шаг отдавался острой, пульсирующей болью в груди и животе. Том мечтал лишь об одном: добраться до ванной, где в шкафчике, среди множества пузырьков и флаконов, ждали спасительные эликсиры. Он представлял, как выпьет тягучую жидкость, и боль, наконец, отступит, позволяя ему хоть ненадолго забыться. Толкнув входную дверь – небрежно, без обычного изящества, – он даже не подумал о Софи. В его голове не возникло и тени сомнения, что она может быть здесь. Он был уверен, что достаточно её напугал своими словами и действиями, достаточно унизил, чтобы она поспешила покинуть его дом и вернуться в свою безопасную, привычную реальность. Однако, только переступив порог, он почувствовал её. Это было нечто большее, чем простое осознание присутствия. Это было ощущение тепла в холодном, пустом доме, тонкий, едва уловимый аромат её духов, смешанный с запахом сандала, который всегда наполнял его комнаты. Он словно вдохнул её присутствие, и это ощущение мгновенно обострило все его чувства. Пальто, пропитанное запахом сырой земли и крови, липкое и тяжёлое, полетело на пол, даже не коснувшись вешалки. Не задерживаясь в гостиной, Том бесшумно приоткрыл дверь в спальню. Сердце на мгновение замерло. Она была там. Софи лежала в его кровати, под его одеялом. Её светлые волосы, рассыпавшись по его подушке, казались особенно яркими в полумраке комнаты. В камине ещё слабо тлели угли, создавая в комнате интимную, мистическую атмосферу. Запах гаснущего огня смешивался с тонким ароматом её волос, создавая пьянящую смесь. Осталась. Одно это слово, промелькнувшее в его сознании, пронзило его тьму. Неожиданная волна тепла и нежности, прокатилась по его телу, на мгновение затмив изматывающую боль от ран.  Это было чувство, которое он не мог, да и не хотел больше отрицать. Чувство, которое, казалось, противоречило всему его существу, но в то же время было таким настоящим.