Крик на закате

И лишь в номере я немного проснулся снова. Чтобы знать точно, нужно говорить. А чтобы говорить, нужна Рина. А её нет. Куда она пошла? В этом замке, кажется, для неё не было достойного места. Она только и делала, что жаловалась на скуку, ругала библиотеку мистера Спринг, ругала зал для занятий, ругала чуждую музыку. А если дядя первым вернётся, мне придётся ждать до конца прогулки, а то и до утра. А это так же трудно, как дождаться подарка под новый год. Так тревожно, что получишь не то. Что вообще ничего не получишь. Так жадно, ведь если все сбудется, станешь свободен. Может быть, я себя сам обманываю?.. Пытаюсь оправдаться в собственных глазах… Арина говорила, что я был ужасно жесток, настолько, что врачи были напуганы. Тогда мне было и так тошно, чтобы смотреть. Теперь уже не понять… Вот почему в Академии учат не поддаваться эмоциям. Но трудно было бы, после того, как анализ подтвердил, что это был я. Один факт так все сломал в голове. Не хотелось притрагиваться. А теперь… — Анечка, давай я дам тебе твою игрушку, не надо играть с маминой сумкой… Я поймал малышку за руку и тут же, не так мягко, как нужно бы, поцеловал ладонь. Сумка. Сумка Арины. Ведь она, конечно, держит ту справку как можно ближе к себе. Может быть, если я посмотрю ещё раз, с холодной головой — только холодна ли она теперь? — разобраться выйдет лучше? Особенно, если я прав, удастся освободиться совсем. Я поцеловал малышку ещё раз, на этот раз, в нос. Она запищала. Я и сам ощущал, что мог бы… Надежда и знание, что дядя все еще со мной как будто унесли тень, не покидавшую меня столько дней, прочь. А лезть не в свое дело мне привычно. Сумочка оказалась тяжёлой. Я вытащил из неё все, разложил на постели, и все равно казалось, она ещё переполнена. Так бывает. Так бывает, и я уже почти отложил её, если бы не случайный шелест и перестук. Нет. Что-то все же осталось внутри. Никаких подвесок на сумке, лишь дурацкая бахрома. Не моё дело. Нужно успеть. И не дать Аночке съесть пудру и помаду. Но при всей тщательности, заключения я не нашёл. Может быть, боясь и зная меня, Арина спрятала его глубже. Но я должен его увидеть, сегодня. А потайное дно — привычная штука. Только, почему-то, открыть его оказалось труднее, чем всегда. Как я ни пытался, ногтями оно не поднималось, и прощупать его тоже почти не выходило. Тряс. Тянул за ручки, молнии и подвески. А открыл — случайно. Даже не сам. Аночка случайно дёрнула за бахраму... И когда потайное дноподнялось, я чуть не выронил сумку на пол. Гнев обдал меня волной за одну секунду и застучал в висках. Аночка напуганно захныкала. Но сейчас я не осмелился бы притронуться к ней. Дети все чувствуют. Их не обмануть ласковым голосом. И коснувшись дрожащей от гнева рукой, можно напугать лишь ещё сильнее. А на дне упавшей сумки до тошноты все мне было знакомо. Каждая ложная ручка, хранящая в себе отмычку. Каждая клеточка в самосгорающем блокноте. И разумеется, каждая нелепо-яркая кнопка на агентском браслете. И даже жетон. Жетон с номером «044». Из старых. Из тех, что выдавали до нас с Растяпкиным. Так давно, что только у старого Кибера такой и остался, на память. Меня трясло, и я разрывался меж криком и гневом, силясь не дать им быть слишком громкими. Все это время Рина была агентом. Все это время принадлежала к Академии! Мне хотелось выбросить её вещи в снег. Мне хотелось выскочить за ними вслед и топтать до посинения, и кричать, на себя самого! Кричать, пока голос не сядет: «Мог ли пьяный гей изнасиловать трезвую агентшу академии?!» Все это время это было бредом, ложью, подкрепленной лживыми академскими медиками, и моим страхом. Разве дядя смог бы вынести, будь это правдой? Но теперь!.. Сколько ему пришлось вынести потому, что я не сообразил?! С каждым вдохом гнев пронимал все сильнее. Нельзя. Надо дышать. Нельзя. Если кинуться на агента, если бездумно броситься, это ничего не даст. Разбить. Только до полного краха. Только до полного краха. Только до полного краха! Ещё один вдох. Голова медленно включалась. Я повернулся к малышке. Моя ли она дочь? Нет ли? Все равно. Я не могу оставить её с Ариной. И особенно не сможет дядя. Дядя уже очень её любит. Дядя всегда хотел иметь детей… Нужно покончить со всем так, чтобы она не пострадала. Нужно спросить совета у дяди. Быстро, но без спешки, я собрал вещи Арины в её сумку. Оставил для себя только агентский жетон с номером — он недостаточно заметный, зато позволит мне чувствовать, что я не сошёл с ума. И убрал чудовищную сумочку глубоко на дно своего чемодана. Расправил одеяло, убедился, что не оставил больше следов. Подхватил малышку, прижал её к себе и тихо вышел из номера. Ключ от дядиного у меня был с собой — дядя мне его отдал, потому что большая часть Аночкиных вещей лежала именно там. Колыбелька в том числе. Хорошо бы, конечно, уложить её, но, боюсь, с таким мной она не уснёт. Но когда придёт дядя… Дядя. Я выглянул в окно. Темнеет здесь быстро и рано, но с каждой минутой мрак все густеет. Кажется, дядя уже должен был вернуться. Он ведь шёл только посмотреть. Только посмотреть. Ни дяди, ни Арины. Я поцеловал Аночку в макушку, стараясь хотя бы её не нервировать, и не очень-то преуспевая. — Ничего. Ничего, хорошая, Валечка придёт, и все закончится. Но дяди все не было. Ещё несколько минут, и я почти выскочил, чтобы пойти искать его. Оставлять дядю с агентами наедине никогда нельзя! Но я не успел. Хлопнула дверь номера. Нашего с Ариной. Холод. Она вернулась, а дядя — нет. Нет, нельзя себя запугивать. Мы в замке. Замок в снегу. Это не Академия. Даже если Арина и вне себя, а она вне себя из-за того, что дядя продал секреты Академии за границей (а я — идиот, что сказал ей об этом!), как агент, она должна была держаться. У неё ещё не было причин себя выдать. Я поцеловал малышку ещё раз. Я боялся больше себя, чем Арину в этот момент. А потому положил Аночку в колыбельку. — Пожалуйста, маленькая, подожди здесь. Тебе не надо это видеть и слышать. И вышел. И вошёл к себе. Шаги как будто по тонкому лезвию. Тело становится все легче. Мне совсем не хочется разумного диалога. — Славик, — ты ответишь за каждый раз, когда так меня называла, — я что-то не могу понять, где моя сумка, — она повернулась. Её глаза будто выкинули прочь все прежнее. Или я рассмотрел её суть. Мой гнев отражался в них как в зеркале, потому что её жег такой же. — Хочу поправить глупости в дядиной статье — я её все-таки нашла в замке, но знаешь, ей почти растопили камин. У меня есть и свои идеи: он же явно все это брал с потолка! — газетный лист в её пальцах дрожал. Она уже срывалась. И я тоже был готов. — Ну что ты, дядя писал все с моих слов, почти под диктовку. А сумка тебе зачем, дорогая? — улыбка вырывалась сама собой. — У тебя же ни одна ручка не пишет. Или ты просто боишься, что без жетона забудешь, сколько тебе лет?! Она помолчала. И бросила дядину статью на пол. Её маска треснула. Облегчение и даже радость, тёмное удовольствие отразились в глазах. Такое знакомое чувство. Когда, наконец, можно быть собой. И мне тоже, наконец, можно быть собой. Не щадить и не жалеть. Потому что я ничего ей не сделал. Я ни в чем не виноват. И за столько дней, когда я ходил ненастоящий и погребенный, наконец, можно будет отплатить сполна. — Достаточно, чтобы учиться у настоящего директора, а не у жалкого подобия, растящего жалкие подобия себя, — даже отпираться она не стала. И голос… Как изменился её голос! С тонкого, высокого и глуповатого, на низкий, ехидный и надтреснутый. И прежнего директора помнит. Жнеца, которого, кажется, боялся даже Кибер. Ультранасильника особенного масштаба. Как бы я ни ненавидел Истребителя, его я не считал жалким никогда, так что… Мне жутко, но мне смешно. От мыли, как нужно сломать человеку все, чтобы он считал его таким на фоне Жнеца. — Даже интересно, как это так, — по её лицу и даже по её рукам нельзя сказать, что она старше меня хотя бы на один год. Но если училась у Жнеца, она может быть старше дяди! — Профессор Громов, говорят, создал робота, в точности копирующего людей, а ты думаешь, что Академия не может изменить чьё-то лицо, чей-то возраст? Ты не заслужил ни одной из всех своих пятерок. Я вдохнул, но воздух казался мне сейчас чем-то очень странным. Чем-то очень острым. Чем-то очень смешным. — Если тебя растил Жнец, верю, тебе и не пришлось лгать об ужасных повреждениях. — Предателю никогда не понять, что такое верность, — улыбка раздирала её лицо, будто делая совсем другим. — А агенту — что такое логика. Не было способа попроще? — Все знают, что вам плевать на сообщников. Берете идиотов на раз, живёте лишь ради друг друга. Но теперь ты, конечно, собираешься скулить и белениться, как если бы это не было достойной платой за всех тех, с кем ты правда это сделал. Как это обычно, у злодеев и бывает. — А так, как обычно у агентов Академии и бывает, разумеется, тебе не впервой лезть на дело, не проверив никакую информацию, — я тонко хихикнул. — Не знать, по какой статье проходит твоя цель, не знать её психологический портрет, даже не знать, что… Я — гей. — Тогда понятно, почему ты такой жалкий. Знаменитые Злат и Орлов — никогда ещё не была так разочарована! Естественно. В Академии все по-старому. Если преступник, то без человеческого лица, определённо. Как же она сама беленилась, от того, что мы ничего не делаем и не замышляем, а только заботимся о малышке? — Ну извини, дорогая, — мой голос никогда не станет таким потрясающе-мягким перед самым ударом, как у дяди, но заставить его звучать сладко возможно. И чем ближе взрыв, тем лучше выходит. — В моей семье принято быть нежным со своими. Но теперь, когда ты не её часть, глядишь, тебе понравится! Жнец покажется ей доброй сказкой, если дядя не вернётся в ближайшее время! Но кинуться на нее я не успел. И она на меня — тоже. В дверь громко постучали. — Господа Орловы, — это был мистер Спринг. Его сильный голос давил даже без крика, — наступает ночь, не тревожьте своих соседей. Вот мило! Взять себя в руки за три секунды. Не показаться диким зверем. Хозяину незачем в это лезть. Я вдохнул и закрыл глаза, а гнев оказался до того раскаленно-белым, что жег через них все равно. — Простите, мистер Спринг. Мы замолкаем, — нет, конечно, но нужно дать ему время уйти. — А, кстати, дядя спрашивал Вас про лыжи. Он их нашёл? — Не видел его после ужина, — спокойно ответил мистер Спринг. Мне же хотелось процарапать когтями дверь, чтобы поймать его, чтобы заставить осознать, насколько жутко это слышать в такой ситуации. Успел ли дядя дойти до гаража? Пока остальные плелись с ужина... Должен был! Куда он мог пропасть так скоро? Нет такого интереса, который заставил бы его покинуть нас так надолго. Взгляд. Рина не улыбалась. Лишь отблеск, отсвет, что-то чудовищное в её глазах. Я не должен ужасаться. Дядя не идиот. Мы в закрытом помещении, отсюда некуда исчезнуть. Ближайший город в часе отсюда, но только в том случае, если есть дорога. А сейчас все их занесло снегом. Нужно просто пойти и найти дядю. Вот и все. Если выйду сейчас, Арина не посмеет кинуться. Я смогу взять малышку и спуститься в гараж. Но уже поздно. Многие спят. Арина быстро дождётся момента. Я не боюсь, но с малышкой на руках с этим не справиться. Агенты не щадят детей, я уже убедился. К тому же, спокойнее будет, если я смогу связать Арину. Здесь, сейчас. Так будет лучше. Так она не достанет своей сумки. И я затих, так же, как и Арина, выжидая нашего одиночества.