За приделами сценария

Лика.

Со дня моего, так скажем, срыва на Кислова прошло три бесконечно мучительных дня. Всё это время я не выходила из дома и почти не вставала с кровати. Слёзы катились по щекам, будто пытаясь смыть всю боль и обиду, но облегчения не приносили. Я не заходила в сеть, отключила уведомления и просто выбросила телефон в ящик стола. Звонили все кто знал об этой ситуации. Единственный, кому я ответила, был Гена. Естественно, он не знал ничего: никто ему не сказал, и, судя по всему, не собирался. Он появился на базе спустя час после моего ухода — там царила мёртвая тишина, парни были очень подавлены, будто на похоронах. Кислов выглядел особенно «красочно»: его щека была красной из за пощечины. Гена начал расспрашивать, и, конечно же, первым раскололся Боря. Тот чувствовал себя ещё хуже чем Киса. Гена сразу мне позвонил. Я была слишком разбита, чтобы держать что-то в себе, поэтому рассказала ему всё. Он долго молчал, а потом сказал: — Знаешь что? Кислов получил своё. А ты, умница, красавица, найдёшь себе ещё тысячу таких Кисловых. — Не нужна мне тысяча, — тихо ответила я тогда. — Мне нужен он. Гена ничего не сказал, но я слышала, как он тяжело вздохнул. Он понимал меня. Егор и Хенк тоже писали и звонили, но я их игнорировала. Я до сих пор не могу понять, как они могли знать и молчать. Почему не сказали? Почему не предупредили? Эта мысль сводила меня с ума. Рита и Анжела приходили ко мне, приносили пирожные и конфеты, в попытках утешить, но ничего не работало. Их слова, как сквозняк, проходили мимо. Они не могли заменить того, кого я ждала больше всего. А он не пришёл. Не позвонил. Не написал. Дом был пустой и холодный. За окнами, словно отражая моё состояние, бесновался дождь. Серые потоки стекали по стеклу, скрывая весь мир за мутной пеленой. Я сидела в кровати, сжимая кружку кофе с корицей — единственное утешение в такие паршивые моменты. В руках открытая книга о дуэлях и романтических историях XIX века, но слова не складывались в предложения. Я смотрела на страницы, а перед глазами стояло его лицо. И вдруг тишину нарушил телефонный звонок. Резкий и неуместный, он пронзил пространство, заставив меня вздрогнуть. Я машинально схватила телефон, глядя на экран. Звонил Виктор, наш охранник. — Анжелика Давидовна, тут пацан какой-то пришёл. Букет принёс, — спокойно сообщил он, будто это что-то обычное. Я почувствовала, как сердце сжалось, словно его сдавили ледяными пальцами. — Что за парень? — спросила я, стараясь казаться равнодушной, но голос меня выдавал. — Кудрявый такой, темноволосый, — ответил Виктор. — Часто к вам в гости заходил. У меня перехватило дыхание. Это он. Я знала, что это он. Радость и паника одновременно пронзили меня, не давая сосредоточиться. — Я сейчас выйду! — выпалила я и бросила трубку, едва не уронив телефон на пол. Я вскочила с кровати, чуть не пролив остатки кофе на книгу, и в спешке натянула первую попавшуюся толстовку. Накинула её поверх футболки, и босиком побежала по лестнице вниз, уже у двери почти не глядя, сунула ноги в какие-то мамины кроссовки. Они были великоваты, но мне было плевать. Когда я распахнула дверь и выскочила на улицу, холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с дождём, который хлестал без остановки. Я подошла к воротам, но там никого не было. Пустота. Мокрая пустыня из асфальта и луж. Но взгляд тут же зацепился за корзину, стоящую у ворот. Огромная, невероятно красивая корзина, полная моих любимых алых роз. Капли дождя стекали по лепесткам, делая их ещё ярче и насыщеннее. Я подошла ближе, сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Алые розы. Такие мне всегда дарил папа на 8 Марта. «Розы — это цветок страсти и яркой, эмоциональной любви, — говорила мама. — Но помни: за красотой всегда прячутся шипы». Я осторожно наклонилась и увидела между мокрых бутонов записку. Маленький кусочек бумаги, насквозь промокший, с неровными, расплывшимися буквами: «Приходи на наше место» Всего три слова, а они оглушили меня громче, чем любой крик. Я замерла, сжимая записку дрожащими пальцами, и почувствовала, как слёзы снова покатились по щекам. То ли от счастья, то ли от боли. Он помнит. Он ждёт меня там. --- Не долго думая, я снимаю мамины кроссовки, наскоро переобуваюсь в свои и беру у Виктора ключи от папиного внедорожника. Виктор молча смотрит на меня, но ничего не спрашивает. Я выбегаю под дождь, открываю тяжёлую дверцу машины и плюхаюсь на водительское сиденье. Запах кожаных сидений и чего-то елового окутывает меня — это тот самый запах, который всегда был в папиной машине когда он возил меня на рыбалку или охоту. Поворачиваю ключ в замке зажигания, двигатель урчит, и я жму на газ. Колёса с хлюпаньем пробуксовывают по грязной дороге, но мне плевать. Я еду туда, куда привыкла бежать от всего. Туда, где когда-то начиналось наше «мы». Утёс над морем. С этого места всё началось. Тот день навсегда остался в памяти — Ваня тогда «украл» меня. Он залез ко мне по колонне нашего дома, как в каком-то фильме, осторожно постучал в окно и разбудил меня. Смеясь, мы вместе вылезли через окно. Ваня завёл свой жёлтый байк, и я счастливая, уцепилась за него, когда он рванул вперёд. Тёплый июльский воздух бил в лицо и развевал мои светлые волосы, а ночной Коктебель был потрясающе красивым. Почти безлюдные улицы, старые жёлтые фонари, тихий плеск моря где-то совсем не далеко — это была магия. Потом мы ехали по полю, через которое я мчала и сейчас. Тогда дорога была сухой, а сегодня ливень размыл её в сплошное месиво грязи и луж. Но тогда, он остановился у обрыва, и я увидела лунную дорожку на чёрной морской глади. Казалось, будто весь мир принадлежит только нам двоим. Сейчас всё совсем иначе. Дождь лупит по крыше машины с такой силой, что кажется, вот-вот пробьёт её. Водительские дворники то и дело смахивают воду с лобового стекла, но видимость всё равно ужасная. И вдруг я вижу его — силуэт в чёрном, застывший у края обрыва. Он стоит неподвижно, лицом к морю, а сигаретный дым растворяется в ветре. В этом зрелище есть что-то напряжённое и притягательное. Я жму на тормоз и пару раз сигналю, чтобы он обернулся. Звук клаксона, казалось, разрывает воздух. Ваня медленно поворачивается, а я выхожу из тёплого салона машины. Дождь тут же атакует меня — холодные капли бьют по лицу, впиваются в кожу, как крошечные иголки. Худи прилипает к телу мгновенно, а мокрые волосы налипают на щёки. Его лицо безжизненно — глаза тёмные и пустые, а губы в перевернутой улыбке, хотя обычно он хитро улыбается и скалит зубы. — Ты пришла, — выдыхает он, криво скривив губы в нечто похожее на улыбку. Только эта улыбка будто вымучена. Его промокшие волосы прилипли ко лбу, а с подбородка капает вода. Ему явно плохо, но почему — не понять. — Ты на отходах? — почти безразлично спрашиваю я, обхватывая себя руками, чтобы хоть немного согреться. — Похоже, что да, — его голос хрипит. Я вопросительно смотрю на него, и он продолжает, чуть понизив тон. — Без тебя очень плохо. Как от ломки. От этих слов меня бросает в дрожь, но не от холода. Я смотрю на него, не понимая, как реагировать. — Ты позвал меня сюда, чтобы рассказать, как тебе плохо без меня? — спрашиваю я, и голос дрожит от непонимания. — А ты вообще подумал, как мне было? Ты даже не позвонил. Ни разу. — Я не знал, что сказать… — Хотя бы «извини». Он молчит, опуская взгляд. Потом еле слышно, почти как признание, выдаёт: — Извини. Это слово даётся ему с таким трудом, что я вижу, как его плечи напрягаются. Но мне этого мало. Я смотрю на него, пытаясь заглушить обиду, разочарование и тот больной укол надежды, который всё ещё сидит где-то внутри. — Понятно, — цежу я сквозь зубы, разочарованно качая головой. Он не понял. Он просто хочет вернуть меня, потому что без меня ему «плохо». Невероятно. Разворачиваюсь, собираясь уйти. Я не хочу стоять здесь и снова прощать его, только поту что нам обоим плохо друг без друга, мне нужно что бы он понял что накосячил. Но в следующую секунду он хватает меня за руку и резко притягивает к себе. Я не успеваю ничего понять — его губы накрывают мои, и весь мир исчезает. Поцелуй неистовый, жадный, как у человека, который долгое время умирал от жажды. Его ладони крепко держат меня за талию, словно боятся отпустить, а мои руки, сами не зная как, обвивают его шею. Я чувствую, как он дрожит, и понимаю, что сама дрожу не меньше. Его мокрые волосы путаются в моих пальцах, а дождь продолжает лить, стекая по нашим лицам, сливая нас воедино. Ваня наконец отрывается и, тяжело дыша, упирается подбородком в мою макушку. — Теперь всё на своих местах? — его голос звучит тихо, но в нём слышится слабая улыбка, он намекает на примирение. Я закрываю глаза и на мгновение позволяю себе поверить, что да. Что всё снова на своих местах. Но нет. Я делаю шаг назад, пряча улыбку. — Я позвоню. Потом. — Мой голос звучит сдержанно, но я чувствую, как губы предательски дрожат. Разворачиваюсь и иду к машине. Шаги по мокрой земле звучат гулко, а сердце стучит так громко, что, кажется, его слышит весь мир. Захлопываю дверцу, включаю зажигание и смотрю вперёд, на размытую дождём дорогу. Слёзы подступают к глазам, но я их сдерживаю. Впервые за эти дни мне кажется, что я дышу. Не ровно, сбивчиво, но всё-таки дышу. Домой я не поеду. В голову уже вбито направление — база. --- Я с трудом открываю тяжелую металлическую дверь ангара. Ее скрежет будто режет воздух, разливаясь по помещению и отбрасывая меня в центр внимания. Все головы поворачиваются, взгляды цепляются за меня, и на секунду мне хочется замереть, словно мышь, оказавшаяся на свету. Я делаю шаг вперед, преодолевая эту тишину, и поднимаю голову. Слезы на щеках уже высохли, но мои глаза остаются красными и выдают меня с потрохами. — Лика! — оглушительно кричит Боря, вскакивая с дивана так резко, будто пружинит. Через секунду он уже рядом — его руки крепко сжимают меня, поднимают в воздух, как пушинку, и кружат вокруг своей оси. От неожиданности я даже не сопротивляюсь. — Я так волновался! — Он осторожно ставит меня на землю, и я встречаю его виноватый взгляд — полный тоски и сожаления. Взгляд как у щенка, который натворил бед, а теперь не знает, как загладить свою вину. — Борька... — тихо произношу я, но он лишь еще раз сжимает меня в объятиях. Я не раздумывая поворачиваюсь к Хэнку и, встав на цыпочки, чмокаю его пару раз в щеки. Теплые прикосновения чуть разгоняют холод, который сидел где-то глубоко в груди. — Простите меня, — выдыхаю я, пряча глаза. — Вы же не виноваты ни в чем. Меленин тут же оказывается рядом и обнимает так, будто боится, что я снова исчезну. От его теплоты сжимается что-то внутри — так, как будто эти люди и есть моя семья. — Мы дураки, — пробормотал Егор, его голос глухой, а глаза смотрят на меня снизу вверх с каким-то детским раскаянием. — Зря сразу не сказали. Я улыбаюсь сквозь слезы, треплю его по коротким волосам и, не удержавшись, целую в щеку. — Как же я вас люблю, — шепчу почти неслышно, слова будто тают в воздухе, но я знаю, что они их услышали. И вот, в этот момент, ко мне несется Генка. Его улыбка светится такой искренней радостью и облегчением, что внутри все обжигает теплом — до боли знакомым и родным. Как же они мне дороги... --- Через какое-то время парни достают кассету пива, кто-то находит поцарапанную колоду карт, а на столе появляются пачки чипсов и старый магнитофон с потрепанными записями. Мы устраиваемся на диване и стульях, как-то по-домашнему, каждый занимая свое место в этом беспорядочном хаосе. Я сижу между Борей и Генкой, прислонившись к плечу блондина. Боря закидывает руку мне за голову и лениво гладит мое плечо, создавая ощущение спокойствия и защищенности. — Знаете, — начинаю я, делая глоток пива из бутылки и глядя куда-то в пустоту, — когда Рита показала мне то видео, я была готова его убить. — Голос звучит ровно, но в нем сквозит тот самый комок обиды, который я до сих пор не могу проглотить. — Я бы тоже за такое убил! — громко вмешивается Зуев, вызывая одобрительный гул в комнате. Я улыбаюсь, а в памяти снова всплывают детали того дня, от которых до сих пор режет в груди. — Вот, — продолжаю я, — и тогда я пришла сюда, чтобы услышать хоть какое-то объяснение... Но он, конечно же, попытался выставить меня дурой. — Это же ты ему влепила? — Боря вдруг наклоняется ко мне, заглядывая в лицо с любопытством. — Да, — отвечаю я с легким вызовом. — А он сказал, что «ударился», — смеется Боря, и все в комнате начинают хохотать. Этот смех настолько живой и искренний, что будто смахивает весь груз с моих плеч. Я улыбаюсь им, но мои глаза выдают нечто другое — тоску по тому, кого сейчас здесь нет. — Забавно, — выдыхаю я. — Но знаете, я так скучала по вам, по нему, за все эти дни, когда не выходила на связь... Мама говорит, это созависимые отношения. Я замолкаю, поняв, что сболтнула лишнего. Разговоры с мамой всегда оставались чем-то интимным, сокровенным — как исповедь, доступная только нам двоим. Но почему-то сейчас, в этом помещении, среди этих людей, я не чувствую себя уязвимой. Они понимают. Молчат, но понимают. Тишину нарушает лишь приглушенный звук магнитофона, да редкий треск пены, когда кто-то открывает новую бутылку. И в этот момент я понимаю — где-то внутри снова становится теплее.