.
8 декабря 2024 г., 09:00
Небольшой зал освещен неярким желтым светом ламп, развешанных над столиками, стоящими у стен. Некоторые пустые, за некоторыми сидят в большинстве своем парочки. За парой столиков кто-то что-то делает, уткнувшись в экран ноутбука. В кафе играет негромкая, кажется, классическая музыка. Лишь иногда слышится то звук щелканья клавиатуры, то ложка в чашке звякнет.
Однако эту мирную и тихую атмосферу вдруг прерывает крик, чуть ли не оглушивший присутствующих даже не столько своей громкостью, сколько количеством нецензурных выражений:
— Да пошел ты нахуй, блять!
Последовал хлопок по столу, а после из зала, рывком распахнув дверь, выбежал парень с тату на лице и темными кудрявыми волосами.
В зале повисла тишина, только лишь где-то в динамике надрывалась скрипка. Взоры всех присутствующих обратились в ту сторону, откуда встал выбежавший юноша.
За столиком сидел светловолосый парень, смущенно уставившийся в чашку, будто пытался взглядом вскипятить напиток в ней.
Саше казалось, что воздух сейчас тяжел и напряжен настолько, что еще чуть-чуть и его можно будет нарезать кубиками. Поведение Глеба, его слова, а теперь еще и столько взглядов, прикованных к нему совсем выбили его из колеи. Он не ожидал, что Викторов выкинет такое. Сейчас Ясюкевич понял, что и позвал сюда его тот только для того, чтобы, поиздеваться. Знал ведь, что Саша не любит, когда много внимания привлечено к себе. И ведь сам Саша и слова сказать не успел — спустя всего минуту с момента, как он пришел, Глеб вот это вот устроил. В общем-то, неудивительно. Мало ли, что он может в пьяном состоянии учинить…
Конечно, сейчас бы только оправдания Викторову придумывать.
К счастью, посетители быстро забыли о произошедшем, и Ясюкевич смог без ненужных осуждающе-сочувствующих взглядов покинуть кафе. Спасибо хоть на этом…
Как в тумане парень добрался до дома, поднялся на свой этаж. Повезло — недалеко идти было.
***
Саша закрыл за собой дверь, облокачиваясь на нее спиной. Запустил пальцы в собственные волосы, пытаясь успокоиться, сделал несколько глубоких вдохов. Однако лучше не стало. На глаза навернулись слезы. Ладони сильнее сжали волосы до легкой боли, будто пытаясь их вырвать. Парень закусил губу, изо всех сил стараясь сдержать накатывающие слезы и проглотить подступающий к горлу ком. Закусил, наверное, слишком сильно — во рту почувствовался неприятный металлический привкус крови. Но, честно говоря, сейчас это было последнее, о чем Ясюкевич задумывался. — Саша, блять… — прошептал он, злясь на самого себя. — Он того не стоит… Забей… Парень вдруг ударил кулаком по стене. Потом еще раз. только сильнее. И еще. Рука скользнула, кисть пронзила резкая, не столько сильная, сколько неприятная боль — он содрал кожу на костяшках. Но не остановился. Продолжил бить стену, подобно сумасшедшему психу в психдиспансере. Продолжал до тех пор, пока не перестало получаться сдерживать крик от пронзающей насквозь боли, а на стене не остался темно-красный след. Бросил взгляд на свою кисть руки. Вся она была в крови, кожа разодрана и стерта. Сжав кулак, Ясюкевич заключил — когда будет заживать и появятся корки, будет больнее. Саша закатал рукав на все той же, уже пострадавшей руке. Кожа оказалась покрыта сетью, напоминавшей паутину, светлых шрамов и еще не заживших до конца порезов. Пальцы сами потянулись к лезвию ножа канцелярского, почему-то брошенного Викторовым на полке в коридоре. Привычка такая у него была, что поделать — везде, где попало, все подряд бросать. Он поднес его к предплечью; резкое движение… Но боли не последовало. Провел еще — на коже осталась лишь царапина. Лезвие затупилось окончательно — а ведь он говорил Викторову хуйню всякую канцелярским ножом не резать… Не получив ожидаемых ощущений, Саша не придумал ничего лучше, чем просто полоснуть ногтями по предплечью. Да, сильно глубоко не получится в любом случае, но желаемой, такой нужной сейчас боли он добился за счет задетых еще не заживших порезов. Ясюкевич подавлял желание пойти на кухню, взять большой кухонный нож и вскрыть вены. Останавливало его одно — боль. По собственному опыту он уже знал, что не сможет — как в прошлый раз, когда невозможную боль перетерпеть не смог. Еще тогда он понял, что для такого способа самовыпила требуется очень, очень и очень много обезбола… Которого у него сейчас, к сожалению или к счастью, не было. Головой-то Ясюкевич давно понял, что с Глебом ему быть мало плохо — даже небезопасно. Он абьюзер и, кажется, не особо психически уравновешенный человек. Насильник… Сколько раз он Сашу бил, причем ни за что. Несколько раз насиловал. Не то чтобы Саша тогда стал и вообще мог сопротивляться, но много раз просил остановиться. Разумеется, просьбы эти услышаны не были. Глеб настолько по-хозяйски обращался с Ясюкевичем, что тот уже сам поверил в то, что принадлежит не себе. А каждый раз, когда получал новые синяки и увечья, был полностью уверен в том, что виноват в этом сам. Мы-то все понимаем, что это далеко не норма и из абьюзивных отношений выходить нужно как можно быстрее. Однако в реальности же сделать это безумно сложно. Особенно морально. И всеми своими постоянными скандалами и истериками Викторов, возможно, сам об этом не зная, все сильнее и сильнее привязывал к себе Ясюкевича, делая его все более и более зависимым. Нет, нельзя сказать, что Глеб его не любил — по крайней мере, когда-то любовь точно была, — но сейчас, поняв, что Саша никуда от него не денется, ему стало попросту неинтересно. Скучно. Вот поэтому он и развлекался последние несколько месяцев как мог. А Саша терпел. Потому что любил. Последние недели Ясюкевичу становилось все хуже и хуже. Теперь, стоило Глебу совсем немного повысить голос, на серых глазах появлялись слезы, напоминавшие хрусталь, а уверенный когда-то голос превращался в тихий и робкий оправдывающийся лепет. Саша с каждым днем все больше убеждался, что находится в абсолютно безвыходной ситуации. Уйти у него не получалось — он пытался несколько раз, однако всегда возвращался назад, где его встречали побоями, однако обратно принимали. С каждым днем ему все меньше хотелось просыпаться по утрам, вставать, заставлять себя что-то делать… В какой-то момент Ясюкевич со страхом поймал себя на мысли, что мечтает уснуть и не проснуться никогда. Вспоминая все это, он сам не заметил, как ноги завели его на кухню. Да. Саша понял, что хочет именно этого. Словно в тумане он открыл ящик с лекарствами. Всевозможных таблеток тут было немерено: Викторов, с его-то безразмерным букетом болезней, в том числе и психологических, ежемесячно тратил на лекарства несметные тучи денег. С таким запасом медикаментов парни уже спокойно могли открывать аптеку. Тут были и антидепрессанты, какие продавались исключительно по рецепту (много — Глеб тогда долго не мог найти такие, чтобы подошли именно ему), сильные снотворные, ну и куча всего подряд, какая у всех дома имеется. Саша словно сошел с ума. Не читая этикетки и названия на упаковках, он набирал в горсть самые разные разноцветные таблетки и глотал, залпом запивая стаканом воды; потом повторял то же самое. Употребив горсти так три, теперь уже являющиеся смертельным ядом, Ясюкевич запил все это большой дозой сильнодействующих снотворных, тоже разных. Отчета в собственных действиях парень себе не отдавал, очевидно. На шатающихся ногах Саша буквально дополз до кровати, упал на нее. Из глаз текли слезы. Ясюкевич все никак не понимал, почему именно ему так не повезло. Почему из-за человека, которого он любил, он вынужден сейчас прощаться с жизнью… Вдруг парень резко перекатился на бок, наклонился над полом, сдерживая рвотный позыв — организм пытался избавиться от слишком большого количества препаратов. Нет, нельзя. Нужно быстрее уснуть. И он больше не проснется, больше не будет чувствовать все то, что чувствовал последние годы… Он вообще ничего не будет чувствовать. Совсем. Уже через несколько минут дали знать о себе снотворные — парень понял, что его безумно сильно начало клонить в сон. Сопротивляться он не стал. Наконец-то. Саша уснул, зная, что больше не проснется.***
Нарушая мертвую тишину, заполняющую все пространство квартиры, раздался тихий стук в дверь. Тишину не нарушали даже обычно мерное тиканье настенных часов: стрелки не двигались, застыв на одиннадцать тринадцать, механизм не издавал звуков. Но свет, слабо пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы свидетельствовал о том, что уже наступило утро. Стук повторился; ответа снова не последовало. Тогда щелкнул замок, послышался характерный звон связки ключей; дверь открылась. Вошедший медленно прикрыл ее за собой. — Саш?.. — негромко позвал он. — Давай поговорим?.. Саш? Однако ответа в какой раз не было. Снова. Вот это Викторова уже всерьез напугало. — Сань! Саша! Ты здесь?! Звенящая тишина квартиры давила, нагоняя тревогу. Больной разум Викторова уже прописал ему сотни всевозможных сценариев: от мысли, что Ясюкевич просто спит и до самых ужасных, вроде мысли, что вчера по пути домой его могли убить. Так и не дождавшись ответа (причины читателю очевидны, к сожалению), Глеб медленно, с опаской оглядываясь, прошел в коридор. Квартира была небольшая, поэтому вариантов, куда идти было не особо много. Глеб аккуратно толкнул дверь спальни. Увидев Сашу, лежавшего на кровати, у него сперва отлегло от сердца: конечно, он просто спит. Викторов подошел ближе, начал трясти Ясюкевича за плечо: — Саш, просы… — Глеб замер на полуслове, отдернув руку, будто дотронулся только что до раскаленных добела углей. Слишком нездорово холодным показалось его плечо. Глеб дотронулся до его запястья, молясь, чтобы был пульс. Сердцебиения не было. Ясюкевич не дышал. Перед Викторовым лежало лишь мертвое холодное тело. Из карих глаз потекли слезы. Это он виноват. И только сейчас он это понял. Он в последний раз вгляделся в любимое некогда лицо. На красивых серых, уже не видящих глазах навсегда застыли хрустальные слезы. Он опоздал.
