Уйти в историю

Предчувствия меня не обманули. В один непрекрасный вечер кто-то разукрасил Гришину физиономию, от души так, щедро. Раненый проделывает над собой медицинские процедуры и просит отстать от него со стоицизмом, достойным белорусского партизана. Но его демонстративная холодность будоражит моё и без того воспалённое воображение. Что же случилось? Эля всё-таки залезла на мост, а Гришин спасал её от обывателей и милиции, размахивая своим «Зенитом», как Давид пращой? Правда, в глаз попал самому себе, причём дважды. Или Мелахберг счёл володькины умозаключения об очередном рейде по полям недостаточно глубокими, за что тот был позорно прогнан сквозь строй манипуляторов? Утро, которое якобы мудренее вечера, не вставляет мозги на место, может, потому, что вставлять больше нечего, всё растеклось по брусчатке Большого Каменного моста. Забавно, если бы это было так. Товарищи акционисты поставят вокруг серого вещества столбики с оградкой, комсюки принесут венки и откроют мемориальную доску. Иллюстрированные журналы сойдут с ума, набегут молодые люди из программы «Взгляд»… Да, такого успеха у общественности при жизни Володьке ни за что не увидать! Но Гришин еще дышит и желает геройствовать на парах, стращая своими фонарями профессора Виноградова. Не могу сдержать улыбку, что совсем не по-дружески. Пусть на него полюбуется Наташа, о которой, признаться, совсем забыл. Может, хоть её он послушает и займётся своим здоровьем. Её вечерний звонок в общагу доказывает обратное. — Что случилось с Володей?! — вот так, с места в карьер. — Откуда я знаю?! — прячу голову в траншею, — Он ничего не сказал. — А ты хоть спрашивал? — Спрашивал, а он молчит. — Но ты же видел, в каком он состоянии! Почему ты не отправил его в травму?! — Он сказал, что надо быть у вашего Виноградова на паре. – Ты должен был настоять! Ты с ним живёшь! — И что теперь, значит, я сторож ему, что ли? — А я только на учёбе его вижу. Разве он меня послушает?! В голосе звенят нотки обиды. — Ага, тебя он тоже послал? — Никуда он меня не посылал! Сказал, что домой пойдёт. Хотела проводить, а он только отмахнулся. — Нет его здесь. — Может, в милицию заявить? — Бесполезно! Никуда Володька не денется. Кому он нужен… «Кроме нас», — хотел добавить, но вовремя передумал. Наташа только вздыхает, мол, какой дурак! — Успокойся, короче! Я весь вечер в общаге, как заявится, сделаю всё, что смогу. Не ехать же тебе сюда его дожидаться? — Нет, — понимаю по интонации, что она бы с радостью, да тётка с дядей не поймут… — И позвоню тебе, как только он вернётся, ладно? — Только уж не забудь, пожалуйста! Слово-то какое подобрала, «не забудь». Совсем за кретина меня держит. Положив трубку, встречаюсь с заинтересованным взглядом самой пожилой вахтёрши, баб Веры, привыкшей к моему воркованию со Светой. А тут такой обстоятельный разговор с обещаниями, чуть ли не клятвами. Пожав плечами, мол, для меня это ничегошеньки не значит, ухожу к себе. Падаю на кровать и задумываюсь над сложившимся положением. Мы с Наташей, как старшие дети, сваливаем друг на друга вину, что младшенький нос расквасил, вместо того, чтоб его успокоить и ваты в ноздри напихать. Но ведь он сам виноват, дурень мелкий, полез, куда не стоило! Плюс ко всему, Наташка явно бесится, что я (территориально) ближе к Володьке, чем она. Так-то оно так, но что мне прикажете делать, когда он вернётся? На столе нераспечатанное мамино письмо, что ещё с утра забрал с почты. Доказано временем, лучшего чтения на ночь ещё не придумали. Оно придаёт уверенность, что хоть кому-то в этом мире всё ясно. А ведь недавно только обменялись открытками на 7 ноября, а она опять пишет, отделяя праздники от будней, парадное от личного. Пока читаю, вспоминаю её гениальную тактику обращения с отцом, если тому случалось подгулять с приятелями. Без лишних слов отправляла его в сени, где ему уже было постелено. С утра его ждал стакан прозрачной, как слеза, бабушкиной бражки, и в благодарность он весь день тщетно пытался заглянуть в мамино невозмутимое лицо и вымолить прощение. А ей было не за что его прощать, поскольку его гульба не сопровождалась чужими женщинами и пошлым битьём посуды. А прошлый вечер в его отсутствие мы очень мило провели вместе, за книжкой или просто за болтовнёй. Возможно, в этом и состоит та самая пресловутая житейская мудрость? По крайней мере, у меня нет ни малейших сомнений, что родители счастливы, именно что не стоя друг у друга над душой, как приклеенные. Зато, если требуется, не найти людей, более преданных друг другу. Бабушка рассказывала, как отец бросил комбайн чуть ли не посреди поля, когда маме пришла пора меня рожать и помчался с нею в роддом в Серпухов. Конечно, потом получил по шапке от начальства, но разве это главное? А вот раньше бабы в поле рожали и сразу возвращались к работе. На что я, паршивец этакой, пяти годков от роду, спросил бабулю, как мама–учительница могла очутиться на работе в поле? Бабка удивлённо покачала головой и обозвала язвой, а там же присутствовавший отец пожал мою маленькую ручку, а мама поцеловала в лоб. За что, понял гораздо позже. Словом, нужна настойчивость, но без нажима, без насилия. Людям это нравится. И без укоров, что при моём характере — язва же! — практически невыполнимо. В этот вечер Наташу порадовать нечем, Гришин так и не пришёл. Но терпение, терпение. Чувствую, что в этот раз бой будет выигран. Чтобы перебить подбирающуюся тоску, вспоминаю, как малолетняя стерва Дебора не пустила к себе отмудоханного «конкурирующей фирмой» Лапшу, которому буквально только что библию читала, которого целовала, чёрт возьми! О, женщины! Ну ничего, кто нам мешает, тот нам поможет!

***

Когда Володька всё-таки появляется на пороге нашей комнаты, его явно штырит, и нехило. Поэтому притворяюсь крайне деловитым и — о, чудо! — молча растираю пальцы, достаю ромашковый чудодейственный раствор бабкиного производства и вату из своих запасов. Слишком многое надо спрятать за этим молчанием. Волнение, которое всё-таки удалось во мне заронить. Наташе своими разговорами. Володьке расплывшейся физиономией. И даже его койке, на которую мне нужно сесть, чтобы проделать все процедуры. С некоторых пор от одной мысли об этом всё внутри подозрительно замирает. Но подступаю к Гришину с видом, не предполагающим возражений, и он не сопротивляется. Или ему слишком хреново, чтобы протестовать. Но всё-таки до совместного молчания мы ещё не доросли. И чтобы пациент не окочурился в Ваших руках, с ним нужно говорить, поэтому принимаюсь привычно сыпать шутками-прибаутками. А этот чёрт сам за словом в карман не лезет, поддакивает или спорит, по-прежнему грудью защищая акционистов и их дутую философию. Всё-таки за этой ведомостью какой-никакой, но стержень есть. Какая-то вера. Или баранье упрямство, что является синонимом, блин! И оно по-своему обаятельно. Не зря же мы все, от Наташи до, прости Господи, Мелахберга, за ним увиваемся! С видом заправского лекаря изрекаю: «Ну давай, посмотрим на тебя, горемыку». Гришин равнодушно поворачивает голову. Фронт работ следующий: лоб, скула, губы. Три точки, как три шага. Вспомнилось, как в первом «Индиане Джонсе» его боль унимала знойная красотка, но не народной медициной, а, разумеется, своими поцелуями... Тряхнув головой, решительно смачиваю вату в растворе и прикладываю к Володькиному лбу. Он жмурится, то ли потому, что щиплет, то ли чтобы меня не видеть. Гордеца разыгрывает. Ну и пусть. В главном он уже с треском проиграл, позволив приблизиться к себе настолько, что совсем страшно делается. Держу вату, наверно, до полного высыхания. Но не потому, чтобы лучше помогло, а потому, что холодок его дыхания приятно щекочет внутреннюю сторону моей ладони. Смачиваю ватный комочек снова и перемещаюсь ниже, на скулу, радуясь, что удар прошёл по касательной и не задел его характерный нос. Здесь задерживаться не так интересно, краем глаза смотрю на синеву, наливающуюся возле уголка его рта. «Ну, красавец»,— думаю, сочувственно улыбаясь. Отщипываю свежую вату, крепко прижимаю её к гематоме. Володька шипит, слегка дёргается, и мои пальцы на мгновение съезжают на его щёку, отчего становится жарко, как от нашей печки. — Тише, тише, потерпи, — шепчу, будто не своим голосом. Он кивает, но глаз не открывает. Ну и хорошо. Потому что взгляни он сейчас на меня, то я закраснелся бы. На край света убежал. И всё лечение насмарку! Так что, ради общей пользы, пусть не глядит. Наконец откашливаюсь и выпаливаю, отодвигаясь от Володьки: — Всё, свободен. Завтра с утра повторим. Он коротко кивает и падает на койку. Жар тлеет внутри меня.

***

Чтобы Гришин не слинял на волю раньше положенного, иду на жертвы, отказывая Свете во встречах под предлогом повальной эпидемии во всей общаге. Бедная рвётся навестить или передать весточку через вахтёршу, с трудом отговариваю, чтобы даже не думала сюда нос совать. Но зато каждый вечер приходится оставлять Володьку для сеанса телефонной связи, который заканчивается всегда довольно быстро, благодаря другим мнимым больным, желающим связаться с внешним миром. Но всё же одну колоссальную промашку я всё же допустил. Чуть ли не с порога института чувствую на себе испепеляющий взгляд. Оборачиваюсь — так и есть, Наташа, стоит у колонны, не сводя с меня глаз. В голове включается что-то из Морриконе, весь мир вокруг исчезает. Не спеша иду навстречу, она не трогается с места. Пока иду, расстраиваюсь, что в нашей ситуации она однозначно Иствуд или Чарльз Бронсон с несгибаемым чувством своей правоты, а я — Джан Мария Волонте или Генри Фонда, обречённый погибели, причём вполне заслуженной. Хотя еще большой вопрос, позвонила бы она мне на моём месте! — Привет. Володька вернулся. Молчит, смотрит пристально. — Прости, я тебе не позвонил, как обещал. Но я был занят им, — может, хоть мой подвиг санитара смягчит её суровое сердце? — звонить было некогда. — Как он? — пропускает мои извинения мимо ушей. — Не очень, но позволяет себя лечить. Ты бы его видела! Будто весь день грузил апельсинами бочками, а потом в него этими же апельсинами кто-то прицельно кидался. Моей противнице не до смеха. — После пар поедем вместе, хочу его навестить. — Слушай, Наташ, не стоит. Ему бы в покое недельку побыть. К тому же он бы наверняка не хотел, чтобы ты его таким видела… — Он бы не хотел или ты? Вопрос впервые поставлен ребром, и все оправдания застревают в горле. Именно перед Наташей чувствую себя наиболее открытым и уязвимым, что ли. Явись передо мной с такими же претензиями неведомая Эля, придумал бы, как увильнуть от темы. Поднимаю глаза и с удивлением вижу, что и она стоит, потупившись, красная, как мак. От чего же, от своей резкости или потому, что покраснел я? Наконец вздыхает и втихаря суёт мне в руку рублёвую бумажку. — Вот, купи ему что-нибудь от меня. — С ума сошла? — пихаю рубль назад, — Лучше принеси опять свою облепиху. — Тебе же самому варенье из деревни присылают. — А у нас облепихи нет. Знаешь, как она Володьке понравилась? — Правда? — аж засветилась от радости. — Конечно, правда! — Надеюсь. Не обманываешь же ты меня второй раз подряд. Умыла, молодец-девка! Ничем ее не возьмёшь, всегда хоть на полголовы, но выше тебя. Наверняка на нас смотрят, но, к счастью, ничего не понимают. Володьке, как только он вернётся, сразу примутся стучать, как невеста сошлась с его же соседом. Хотя на самом деле произошло как раз обратное… Слухами земля полнится. Женская солидарность заставляет немногочисленных однокурсниц, моих и Наташиных, сделать в этой истории козлом отпущения именно меня. Доставать Наташу, наверно, уже скучно. Перед нашей единственной совместной парой по теормеху у Короткова подсаживается Ленка. — Серёжа, — противно тянет «а», — а правду говорят, что ты за какую-то провинность избил своего соседа Володю Гришина и держишь его в вашей комнате прикованным к батарее? — Что за бред?! — краснею, как помидор. — Да уж лучше бы запер! — помощь приходит в виде также живущей в общаге Катьки, — Вся душевая из-за Гришина провоняла, с его долбанными фотографиями! Биологическое оружие он там готовит, а не плёнку проявляет! — Вот как?! А как нас снимать на память, так нет его! Пятёрку предлагала, пофиг! — Надо ещё посмотреть, что он там наснимал, раз его так отделали! Порнуху какую-то, наверно, с дочерью секретаря райкома. Обе ржут, а я чувствую, что Наташа не сводит с меня глаз. — Не знаю и знать не хочу, — отвечаю, по-прежнему пялясь в тетрадку. Только появление Короткова спасает от очередного дикого предположения. Сплетни затихают, как только главный герой снова возвращается в строй. Развлекуха кончилась, всё по-старому.