Уйти в историю

Спустя время Гришин вновь прихорашивается перед зеркалом, как перед походом в ресторан. Куда он направил свои стопы в этот раз, никто решительно не знает. Даже Лаврик не подслушал ни одного разговора по телефону. Грешным делом думаю, что Наташа решила действовать и позвала его культурно просвещаться, наверняка на что-то духоподъёмное. Договориться они вполне могли на парах, если, конечно, Володьку туда занесло случайным ветром. И вернётся он, мурлыча себе под нос какую-нибудь «аллилуйю любви». Прогноз почти сбывается. Когда он входит, я до такой степени поглощён конспектом, что даже не поднимаю головы. — Здорово. — Здорово. Что-то в его интонации сразу настораживает. Она спокойная, уверенная, впервые за долгое время. Поднимаю голову, смотрим несколько мгновений друг на друга, но это как ушат холодной воды. С чем сравнить выражение его лица? У бабки, вернувшейся с соседками-богомолками от Троицы этим летом, похожее неделю держалось, как приклеенное. Отец посмеивался, а я, если честно, даже завидовал, как мало человеку нужно и как долго впечатление не стирается повседневностью. Когда ещё недавно по-детски, с пеной у рта Володька пытался что-то мне доказать об Эле и прочем, с ним хотелось спорить, оголтело лезть на рожон. Сегодня это бесполезно, ему всё нипочём. Будто его, кособокую, уродливую картофелину, которой он себя считал, вынули из земли, отряхнули, взглянули на него так же любовно, как на беленькую, чистенькую, без проросших глазков. Чьи же руки с ним проделали такую манипуляцию? Но раз взял на себя обязательство не задавать вопросов, делая вид, что мозг забит тетрадками, крепись. Но строчки плывут перед глазами. Девятым валом набегают мысли, которые на короткий, но блаженный, миг оставили мою голову. По мере их развития чую, как восторг перетекает в удивление, а потом и в раздражение. «Ну Наташенька, ну тихий омут. Кто же знал, что ты у нас такая волшебница? Где ж ты раньше была, всё бродила вокруг да около, время теряла, строила из себя не пойми кого. Чтобы он теперь сидел и лыбился от воспоминаний о тебе, будто я пустое место, будто нет меня на белом свете». Ноги сами несут меня вон, со всех сил хлопаю дверью. Распихивая плечами встречных и поперечных, мчусь к душевой, не слыша мата, летящего мне в спину. Пихаю очки в нагрудный карман, включаю воду, такую холодную, что пальцы дубеют, тру виски, плещу себе в рожу. Хорошо, что её не разглядеть за разводами на стекле. Мучительно жаль, прям до слёз. Жаль окоченевших вмиг пальцев. Жаль маму, исколовшую руки о куст крыжовника, чтобы сварить варенье, которое этот эгоистический козёл во время своей болезни жрал и не подавился. Жаль Свету, с которой из-за него вышла отвратительная сцена. Всем херово, а сливочки снимает эта тихоня. Ну ничего, ещё посмотрим, чья возьмёт. И побоку всякое джентльменство.

***

Через пару дней вижу своего нового врага в столовой. В ней ничего не переменилось, сидит над макаронами с меланхоличным видом. Как же так устроилось в жизни: у нас, идиотов, всё на лице всегда написано, а эти веками учились притворяться. Рассекая столовку, как ледокол просторы Арктики, подлетаю, не замечая, что Наташа сидит не одна, салютую и торжественно заявляю: — Имею честь поздравить, когда же свадьба? Она молчит, смотрит на меня, ничего не понимая. Её сегодняшние товарки, среди которых внезапно оказываются Ленка с Катькой, зависают лишь на пару секунд, но быстро приходят в себя и дружно идут в контратаку: — Ну, во-первых, здравствуй, Лядвин. — Во-вторых, приятного аппетита, девочки. — А в-третьих, чё ты припёрся?! На третьей реплике уже переходят на крик, что обращает внимание соседей. — Наташ, разговор есть. — Так и подходил бы к ней персонально, чё обед людям портишь?! — Разорался тут, как на базаре! — Ещё руками машет! — Ладно, потом, — с покрасневшей физиономией ретируюсь, вослед летит брань, но не от Наташи, которая за всю сцену не сказала ни слова. Вечером Володьки опять нет дома, сижу с ногами на постели, кляня всё и вся, в первую очередь самого себя за несдержанность. И тупость, чего греха таить. Подсидел своей эскападой в первую очередь самого себя. Наташа давно ходит в Володькиных невестах, это ни для кого не секрет. А вот мой особый интерес к этому вопросу — это что-то новенькое. Очнулся от оглушительного грохота, в комнату суётся улыбающаяся физия Лаврика. — Тебя Наташка к телефону, — орёт, будто бы давясь смешком. Иду, как на Голгофу, за каждой дверью мерещатся перешёптывающиеся тени, жадно ловящие каждый мой шаг, и никто милосердный не сотрет пот с моего лица. Голос Наташи, как оскорблённой стороны, холоден и корректен до зубовного скрежета. — Здравствуй, Серёжа. Рассказывай, что стряслось. Пол горит под ногами, воровато оглядываюсь, будто чуя на себе взгляд всего общежития. Но вокруг ни души, только вахтёрша изо всех сил притворяется заинтересованной в работе кипятильника. — Слушай, Наташ, это не телефонный разговор, вот правда. — Да что ты, Серёжа, у нас с тобой ни от кого секретов нет, ни в столовой, ни в общаге. Так что, пожалуйста, я слушаю тебя. Что ж, видимо, она права, придётся ответить. Может, пронесёт, и никто не услышит. Что я, боюсь её, в самом деле?! Это она боится, если все свои дела втихаря проворачивает, чтобы я один был в неведении, кровью истекал днями и ночами. Ладно, была не была. — Наташа, мне не безразлично всё, что творится с Гришиным, где он, с кем он, чем забита его дурная башка. Поэтому, прости, но неприятно, что вы с ним встречаетесь за моей спиной… — За твоей спиной? Я с ним? — Ну да, на той неделе он пришёл с такой благостной рожей, аж светился, как медный самовар. От своих долбаных художников он таким не являлся никогда! — Причём же тут я, позволь узнать? — Ну, а с кем он бы мог ещё куда-то пойти, при полном параде? — Знаешь, Серёжа, если тебя это так интересует, наберись, наконец, смелости и спроси у него сам. А мне, поверь, сейчас есть о чём ещё подумать, помимо твоего Гришина. И уж тем более я не сплю и вижу, как бы тебе, бедненькому, насолить. — Да кто тебя знает… — говорю почти смущённо. — Ты себе льстишь. Вахтёрша то ли шипит, обжёгшись чаем, то ли прыскает со смеху. — Значит, это не ты? — дебильнейший вопрос. — Не я, — снисходительный ответ, с интонацией школьной англичанки, когда я наконец выучил три формы глаголов. — А кто же? — Не знаю, мало ли у него друзей теперь. И подруг. — Неужели он ещё кого-то там завёл? — Ещё кого-то? — Ну, он всё с этой Элей возился, теперь к Мелахбергу вроде шляется. Кто знает, что у них там творится! — Ну и пусть. Чтобы остаться в институте, они ему не помогут. — Да какой институт, у него другое в голове. — Пока что да. Всё-таки в Наташе вот этого «мамашиного» не меньше, чем во мне. Ждёт, что сыночка перебесится и вернётся под тёплое крылышко… Ой, сомнительно! Если бы она видела Гришина таким, каким видел его я, то была бы не так самонадеянна! Время покажет, кто из нас прав. Но дальше не спорим и прощаемся на спокойной ноте. Что очень разочаровывает вахтёршу, которой не удалось заменить нами художественный фильм по первой программе. А всё-таки обидно до чёртиков. Почему этот негодяй готов вываливать на меня всю псевдофилософскую херню, а как доходит речь до чего-то настоящего, простого, до человеческого счастья, то мне туда хода нет? Не заслужил разве?

***

Наташа сказала правду, она оказалась ни при чём. Зато в новостных сводках вновь возникает вулкан под названием «Эля», и извержение — прости, Господи!— должно состояться именно в нашей, блять, комнате, почти под Новый год! Лучше выдумать не мог! Одеваясь на ходу, иду в сторону лифта. Навстречу по коридору плывёт Катька в костюме восточной гостьи, в трикотажном халатике, с тюрбаном на башке. Но поворачивать оглобли поздно. — О, привет, Лядвин! — орёт во всю глотку, — Ну что, выдал Гришина за Наташку, а тебя на мороз, как собаку? «Сама ты сучка,» — думаю про себя. Ох, мама, не пошло твоё воспитание впрок! А она всё не унимается: — Хотя такую бешеную, как ты, надо за высоким забором прятать от людей или на складе держать. Останавливаюсь, смотрю на неё, проглатывая всё, что так хочется наконец кому-то высказать, да так, чтоб пар из ушей валил. –Злая ты, — вот всё, на что меня хватает. –Зато ты такой хороший. В клетчатой рубашечке, в очочках, пай-мальчик, а хуже любой бабы. А ведь она говорит правду. Махнув рукой, иду восвояси. Она, наверно, даже опешила, что не спорю, не защищаюсь. Приезжаю вниз, чувствуя, как ручейки пота под рубашкой бегут вниз по спине. Надо остыть, прежде чем переться до Пашки, как мне любезно тут предложили. Не то так простуду подхвачу, и Новый год, а за ним и сессия по пизде пойдут. Если уже не. Сажусь на откидной стул в нашем зале ожидания, скользя глазами по входящим и уходящим. Кто-то спрашивает, чё я такой взмыленный, будто марафон бежал. На все вопросы машу рукой, окончательно переходя на язык жестов. И тут осеняет: а что если Элю не пустят в общагу? Как представительница богемной фауны, небось та ещё образина. Сегодня на часах баб Вера, вяжущая очередную пару носков под звуки приёмника, у стены, увитой пушистыми гирляндами, как плющом. Женщина так-то добродушная, но принципиальная, если ей кто-то не понравится. Боюсь, у Элечки никаких шансов. А Володьке даже дрочить с горя в полном одиночестве не придётся, устрою ему возвращение Будулая, блин. Даже гыгыкнул от этой шальной мысли. В общем, Пашка никуда не денется, я должен видеть великое противостояние собственными глазами. Жаль, в уборную не зашёл, чтобы ждать было сподручнее. Но, может, всё быстро закончится... Ох, вот смеху-то будет! Жаль, пива с собой не взять… Проходит полчаса, потом час. Толпа курсирует туда-сюда, никого из ряда вон в ней не наблюдается, баб Вера работает, не покладая рук и не опуская глаз. Неужто Володька меня на понт взял, и никто к нему сегодня не придёт? Но зачем ему это? Или паразитка замаскировалась под приличную гражданку и как-то просочилась сквозь сито? Тоже маловероятно, у наших привратниц глаз намётанный. К тому же, если верить рассказам, прятать истинное лицо ниже Элиного достоинства. Так в чём же дело? Пока не знаю и на самотёк в стиле Наташи не брошу. Поэтому продолжаю сидеть, несмотря на определённые потребности организма. — Что, Лядвин, ждёшь кого-то? — пользуясь минутой затишья, баб Вера обращает внимание на мою фигуру. — Да, к нам с Гришиным никто не приходил? Может, я не заметил. — Не было никого. — Странно. — Так что ж ты, позвони, спроси, придут аль нет. Телефон на что провели? — Не, баб Вер, не хочу. Да я и номера не знаю. — Вот чудак человек! Как же ты так, без телефона? Это вы первым делом у девчонок спрашивать должны. — М-да. Слушайте, я отойду на пять минут. Если кто-нибудь придёт, задержите её, пожалуйста! — Господи! Хорошо-хорошо, иди. Часы тикают, народу становится всё меньше и меньше. Баб Вера вдруг приносит мне стакан чаю в подстаканнике, газеты и горстку «рачков». Как в лучших заведениях Филадельфии, блин. Карамель липнет к фантику, все пальцы в ней перемазал, но не без удовольствия съел. Баб Вера одинокая, несемейная, поэтому, видать, нерастраченной заботы у неё вагон и маленькая тележка. Вся она вдруг напоминает бабушку в лучшие её дни и маму. Ох, надо было уехать домой и забыть это всё, как страшный сон! — Лядвин, а, Лядвин? Всё уж, время, не пущу больше никого. Иди-ка и ты к себе. — Не хочу. — Поссорились? — Ага. — Поми́ритесь ещё. — Видеть его не могу и не хочу, баб Вер. — Так что ж, не к кому больше пойти? — Не к кому. — Ах ты бедный. Неужели хоть кто-то за всё это время и меня пожалел, хоть чуть-чуть! — Ну ничего, раз судьба, помиришься со своим соседом. А нет, так других найдёшь, друзей-приятелей. Пристально смотрю на неё. Девчонки говорят, «Один раз в год сады цветут» про бабку Верку прям сложили, жених её чуть ли не перед свадьбой бросил, осрамил на всю деревню, она в Москву сбежала, да с той поры так никого и не полюбила больше. Ей ли раздавать советы про других? — Не спать же тебе тут, иди хоть на топчан наш ляг. — А Вы, баб Вер? — Да бессонница, здесь посижу, может, подремлю часок-другой. — У Вас-то бессонница? От каких-таких причин? — Годы, какие уж тут иные причины могут быть? Иду в вахтёрскую подсобку, где пахнет чем-то кислым, старческим. Падаю, как был, на топчан, накрываю голову газетным листом. — Неужели так и не пришла? С этой последней мыслью проваливаюсь в сон.

***

С утра меня будит дуэт почище мартовских песнопений кошек в нашей деревне. — Как Вы сюда попали, девушка?! — Как все попадают, женщина. Ножками. Не по воздуху же! Первый голос принадлежит Мымре, которая сегодня сменяет баб Веру. А второй, развязный, с хрипотцой, мне не знаком… Присоединяется баб Вера, на тон ниже, но перепуганная до ужаса. — Я тут вчера весь вечер… Никуда не отходила почти… Как Вы, от кого? — У Гришина я была, на третьем этаже. Сердце уходит в пятки. Это ведь она! — Как такое может быть? К нему же только что родители прошли, из Ленинграда… — Прошли, мы с ними виделись. — Но Вас вчера не было! — Значит, плохо смотрели, бабушка. — Да уж, как такую красавицу просмотреть! — возмущается Мымра. — Ааа, так этот Вас вчера тут ждал Лядвин! — вдруг почти радостно говорит баб Вера. Этого ещё не хватало! — Не знаю таких. — Как же, сосед Гришина. Вчера всё тут сидел, у нас в подсобке ночевал. — А вот мы у него сейчас и спросим, что к чему! ЛЯДВИН! — орёт Мымра и гремит каблуками в моём направлении, как статуя командора. Замираю под своей газетой, как какая-нибудь Гюльчатай под чадрой. Сейчас схватит, вытащит на свет божий, и я окаменею от одного вида Эли. — Стой, куда! — вопит баб Вера. — Хватайте! — подхватывает Мымра. Видимо, Эля не стала дожидаться моего появления и в два счёта сбежала от нерасторопной баб Веры. А хватать её было некому. И слава богу! Когда выхожу из своего убежища, Мымра безостановочно чертыхается: — Нет, ну Вы видели, какая цаца! Вся в дырках, как решето, намазана, прокурена, а пальцы гнёт! Перед людьми, которые старше неё в два, — взгляд на баб Веру, — а то и в четыре раза! — Лядвин, — окликает баб Вера, — тут девочка только что была, страх один, вся в чёрном, курточка лёгонькая. Говорила, что у Гришина была. Как мы её с тобой вчера просмотрели? — Не знаю, — смотрю на дверь, за которой давно уже скрылась Эля, с которой мы опять не встретились. Так уж, видимо, на роду нам с ней написано. «Как виденье, неу-у-уловима-а-а», — очень уместно тянет Антонов из приёмника. Но его перекрикивает Мымра. — Я Вам, Вера Кузьминична, это поставлю на вид! Я скажу начальству, что Вы тут проходной двор сделали для непотребных девиц! И студенты в помещении вахтёров ночуют, что, у них своих коек нету?! Распустились здесь! — Не было её здесь вчера, в десятый раз Вам говорят. И не орите, пожалуйста, только проснулся, башка уже трещит, — говорю ей, по-прежнему пялясь на дверь. — Что?! Нет, ну Вы слышали?! Вот современная молодёжь! Одни танцульки с магнитофонами у них в голове! Никакого уважения к старшему поколению! — Да-да, дайте лучше позвонить. Мымра захлёбывается от возмущения и куда-то уходит, ругаясь себе под нос. — Что, касатик, вспомнил номер? — насмешливо спрашивает баб Вера. — Угу. — Ну вот, а то всё ждал у моря погоды. У Гришина, судя по всему, трагедия планетарного масштаба, «А поутру они проснулись». Не хотел бы быть на его месте, если честно. Не прибьют, ясное дело, Эля же ушла целая, невредимая. Городские, ещё и ленинградцы, не принято у них отхаживать вожжами гулящих девок. Так что, может, и Володька дёшево отделается. А мне что делать? Новый год на носу, но ни семьи, ни Гришина, ничего. Набираю Свету, на что-то ещё надеясь. Последний шанс. На том конце провода строгий женский голос: — Светлана занята и не может сейчас подойти к телефону. — Мама, дай мне трубку. — Ну, как знаешь. — Здравствуй, Света! Слушай, тут новый год, все дела. Может, мы могли бы, ну, встретить его вместе? Молчание. — У нас в общаге, например. Я б там мандаринов взял, портвейну или чего ты захочешь. Кой-чего из деревни прислали. — Ага, — вот и весь ответ. — Давай тогда у «Авиамоторной» в восемь вечера? — Ага, — снова. — Хорошо, спасибо тебе. В назначенное время она не приходит. А трубку никто не берёт.