Убийство за 30 дней

Шинобу пробудилась от голоса, такого мягкого и привычного, будто он был соткан из самой памяти её детства. Голос звенел не громко, а будто из глубины её сердца. Она открыла глаза и оказалась не в той стерильной, холодной палате, где должна была быть. Перед ней был стол. Длинный, крепкий, деревянный, по которому мягко скользили золотые блики полуденного солнца. Всё пространство вокруг будто было залито медом – свет тёк из окна густыми струями, окрашивая каждую вещь в оттенки янтаря и апельсиновой кожуры. Даже воздух казался сладковатым, пахнущим хлебом и чем-то ещё… За этим столом сидели они. Мать, с её спокойным взглядом, наклонившись ближе, коснулась плеча дочери и сказала тихо: — Проснись, Шинобу. Кушай скорее. Отец, сдержанный и серьёзный мужчина, которого Кочо младшая давно не видела в своих снах, усмехнулся и добавил, качнув головой: — Неужели опять всю ночь читала книги? Гляди, уже обед, а ты всё спишь прямо за столом. И его тёплый смех, как костёр в зимний вечер. Рядом, совсем близко, сидела она. Канаэ. Старшая сестра, с длинными тёмными волосами, которые мягко падали на плечи, с улыбкой, в которой не было ни капли злобы, только нежность и забота. Она чуть-чуть склонила голову набок и произнесла: — Доедай, милая. Потом пойдём за грибами. — Да… Пойдем.

***

Они вышли вдвоём. Мать поцеловала младшую в лоб, оставив на коже едва заметное ощущение тепла, и сказала: — Удачи вам. Дверь закрылась. Дом растворился за их спинами. И они оказались среди зелени. Но это был не тот лес, что знает человек взрослый. Это был мир детства – светлый, ясный, без угроз, без шороха опасности. Всё вокруг дышало гармонией: трава росла гуще, чем бывает в реальности, птицы пели чище, солнце светило так мягко, что казалось, будто оно заботится о каждом листке. Иногда дорогу перегораживали упавшие деревья, давно сросшиеся с землёй, как будто лес сам пытался проверить, хватит ли у них сил перешагнуть. Канаэ легко перепрыгивала, а Шинобу, цепляясь за край, то смеялась, то ворчала. — Ты всегда была любопытной, — сказала сестра, когда Шинобу остановилась возле россыпи грибов. — Я просто хочу знать, какие они. Даже ядовитые… интересно, они такие де как в картинках книг. — Ты и правда собираешь их? — Канаэ чуть приподняла брови. Шинобу смутилась и спрятала за спину маленький грибочек с пёстрой шляпкой. В памяти вспыхнуло: та неделя, когда она лежала в постели, бледная, с болью в животе из за случайно проглоченного несъедобного гриба, и Канаэ сидела рядом, читая ей вслух книжки, чтобы отвлечь от слабости. И смех, когда всё прошло. Они шли дальше. Шли долго, пока небо постепенно не стало окрашиваться золотыми переливами. И в какой-то миг черноволосая оступилась. Нога скользнула по влажной траве. Корзинка с грибами вылетела из рук, и грибы рассыпались по земле. Она упала. Сначала на колени, потом на бок, а потом перевернулась на спину, глядя в густую зелень над собой. Листья качнулись, словно синхронно, и лёгкий теплый ветер провёл их все в одну сторону. — Шинобу! — Канаэ нагнулась к ней. — Ты не ушиблась? Давай, вставай. Но тело словно отказалось подчиняться. Оно стало тяжёлым, будто налилось свинцом. Шинобу слышала её голос, понимала каждое слово, но сама не шевелилась. Было ощущение, что внутри она жива, но снаружи – мёртвая оболочка. Канаэ присела рядом. Глаза её блестели, и в них было не беспокойство, а тихая мудрость. — Вставай, — сказала она мягко. — Мы ещё должны идти. Но в голосе слышалось нечто другое. Призыв. — Шинобу… вставай. — Голос старшей сестрицы, ещё мгновение назад ласковый, вдруг стал иным. Он звучал резче, твёрже, будто отдалялся от леса, от солнца, от золотых оттенков. — Вставай! — повторила она уже почти командным тоном, и в этих словах было что-то неестественное. Шинобу закрыла глаза. Зелёное небо и золотые листья исчезли. Были слышны голоса родителей, сестры и в какой-то момент до боли знакомых мужской и низкий голос, который будто вылил на нее ведро холодной воды. Глаза распахнулись. Перед ней – белые стены палаты. Тусклый свет лампы, ровный, безжизненный. Рядом, на стуле, сидела Кана». Та же самая. С длинными волосами, розовыми, яркими глазами, с той же мягкой улыбкой, но теперь её присутствие казалось пугающе странным. Сестра не должна была быть здесь. — К-канаэ?.. — голос Шинобу дрогнул. У нее почти не было сил разговаривать. — Нет, не думай об этом, — ответила сестра и поднялась. — Вставай. У тебя нет времени. Слова её звучали, как эхо внутри головы. Не объяснение, не ласка — приказ. — Ты должна закончить то, что начала. Не поддавайся слабости. Не будь трусищкой! Встань, Кочо. Шинобу попробовала приподняться. Тело отзывалось резкой болью, словно тысячи игл пронзали мышцы. Она едва дышала. Но все же встала. Каждый шаг был похож на мучение, словно ноги не принадлежали ей. Канаэ шла рядом, чуть впереди, и её фигура выглядела неуловимо светлой. Не тенью, не человеком, а словно живым отражением памяти. Они подошли к двери. Старшая зашла первая, рассыпалась в свете. Бабочка, не думая, последовала за родной фигурой. … Коридор был пуст. Неестественно пуст. Тишина стояла такая, что каждый её шаг отдавался в ушах, будто удары сердца. Ни охраны, ни посторонних. Неужели Роуз нарочно оставил ей этот путь? Слишком просто. Слишком очевидно. "Он хочет, чтобы я сбежала. Хочет, чтобы я вышла наружу и пошла к Гию. Чтобы узнать, где он. Чтобы проследить за мной. Но разве он не понимает? В таком состоянии я не смогу пройти и квартала. Разве он думает, что я не замечу этой ловушки?" — Мысли бились в голове, как птицы о клетку. Шинобу сделала шаг, ещё один. Шла вперед И остановилась у лифта. Двери, холодный блеск металла. Лифт был бы быстрым путём вниз. Но слишком рискованным. Кто-то мог войти, кто-то мог остановить кабину. Слишком тесное пространство, слишком очевидная угроза. Дверь мягко захлопнулась за её спиной. Она сделала шаг – босая ступня коснулась холодного пола, и тело сразу же отозвалось резкой болью. Казалось, каждая рана кричала, что она ещё слишком слаба, но упрямство подталкивало её вперёд. Шаг. Ещё шаг. Шина держалась рукой за стену, скользя пальцами по шероховатой краске, будто это была единственная опора, связывающая её с реальностью. Иногда пальцы натыкались на металлические выступы, на холодные уголки, и она цеплялась за них, чтобы не упасть. "Я должна выйти отсюда" — думала она, стиснув зубы. Каждый метр казался вечностью. Дыхание сбивалось, грудь сжимала боль, а ноги дрожали, словно она несла на себе каменную кладь. Она шла и думала – сначала о свободе. О том, как хочется вырваться, распахнуть свои крылья, как птица, что долго сидела в темной коробке. "Я хочу распахнуть свои крылья, как бабочка, — мелькнула мысль, — улететь к родному цветку. И даже если придётся умереть, пусть это будет там, где есть мой нектар." Но где этот «родной цветок»? Её дом? Его больше нет. Сожжённый, стертый с лица земли вместе с родными. Дом превратился в мираж, в недостижимый сон, в который невозможно вернуться. Шинобу остановилась, вцепившись пальцами в стену. Слёзы на секунду защипали глаза, но она моргнула и пошла дальше. Да, у неё осталась подруга. Возможно, можно было бы укрыться у неё на пару дней. Но это не дом. Это убежище, не более. В сердце не зажглось то чувство тепла и принадлежности, которого она так жаждала. И всё же ноги продолжали двигаться. Они будто вели её куда-то сами, без её воли. И чем дальше она шла, тем яснее понимала – тянет её к нему. К Гию. Почему? Она не знала. Она хотела домой, а вместо этого её шаги несли её к нему. К человеку, который, как и она, был лишён дома. Который тоже сейчас в бегах, скрывается. Возможно, потому что он единственный, кто понимал её по-настоящему. С каждым шагом мысль становилась яснее. Она хочет увидеть его. Хочет сказать хоть пару слов. Хочет убедиться, что он жив. В порядке ли? И чем больше она это осознавала, тем легче становились её ноги – словно не она шла, а её желание вело вперёд. Она оступилась. Тело пошатнулось, и мир поплыл, но что-то удержало её. Чья-то рука… тёплая, привычная. Она резко обернулась и увидела сестру. Та стояла рядом, смотрела прямо в глаза и тихо сказала: — Ты всё делаешь правильно. Иди дальше. Шинобу с трудом сглотнула, кивнула и пошла вперёд. Канаэ шла рядом, не впереди, не позади, а словно отражение, идущее в ногу, разделяя путь. И только спустя ещё несколько мучительных минут, переплетённых болью, мыслями и странным спокойствием от сестринской тени, Шинобу наконец увидела впереди тёмный прямоугольник лифта. Она остановилась, тяжело опираясь на стену, и смотрела на кнопку вызова. Она обернулась. Канаэ за её спиной уже не было. Лишь пустота. — Лестница, — прошептала она сама себе. — Я должна идти по лестнице. Она нашла её — узкий пролёт, которым, казалось, давно никто не пользовался. Лестница уходила вниз в темноту, ступени были холодные. Спускаться оказалось пыткой. С каждым шагом тело ныло, дыхание сбивалось. На третьем пролёте она осела на ступень, прижала лоб к коленям. И вдруг – рядом снова возникла Канаэ. Присела тихо, как будто всегда сидела здесь. — Помнишь, как ты принесла домой ядовитый гриб? — спросила она. Голос был мягкий, как колыбельная. — Родители ругали, а ты всё равно его хранила. Хотела изучить. Ты всегда была упрямая. Шинобу улыбнулась сквозь усталость. — Я тогда ещё попробовала его… кусочек. Вот дура. Канаэ тоже улыбнулась, качнула головой. — И целую неделю провела в постели. Но всё равно не бросила читать книги. Даже тогда. Они обе засмеялись. Смех вышел тихий, хриплый, но настоящий. Потом Канаэ поднялась, протянула руку: — Пора идти дальше. Шинобу поднялась. Шла. Шаг за шагом. Медленно. Но дошла. Первый этаж встретил её серой дверью. Она прижала ухо… за дверью звучали голоса. Люди разговаривали, кто-то ходил. Шаги. Живое пространство. "Почему Роуз отпустил меня? Почему не остановил? Где камеры? Почему охраны нет? Это слишком легко. Он играет. Он ждёт, куда я пойду. Он ждёт, чтобы я вывела его к Гию. Но если он знает, что я не дойду… зачем? В чём его расчёт?" Она не поняла. И не было времени понять. Она толкнула окно в коридоре. Оно поддалось с трудом, но поддалось. Холодный воздух ударил в лицо. Свобода такая зыбкая, такая хрупкая. Она выбралась наружу. Улица встретила её шумом машин, голосами людей. Мир показался неестественно ярким. Слишком много света, слишком много звуков. Всё резало слух и глаза. Шинобу пошла вперёд, шатаясь. Люди оборачивались, кто-то шептал, кто-то показывал пальцем. На ней было легкое бело платье, босая, с растрепанными волосами и усталым лицом. "Позвать на помощь? Сказать, что мне нужна больница?" Она сделала ещё шаг, и ноги предательски подкосились. Взгляд потемнел. Мир превратился в дрожащие мазки красок. Она упала на асфальт. Крики. Шум. Люди сбегались. Кто-то наклонился над ней, кто-то кричал: — Вызовите скорую! Она жива? Кто-нибудь, звоните! Сквозь этот шум Шинобу улыбнулась самой себе. Она выбралась благодаря сестре. Даже будь это сном… Все равно та была теплая, как живая. И сознание угасло.