Убийство за 30 дней

Между Гию и Морейрой сделка состоялась: Гию помогает бизнесмену, чтобы тот помог уничтожить Роуза – забрать его империю, включая людей, технологии и контракты; а тот, в свою очередь, поможет двум киллерам освободиться от контракта с дьяволом и наконец прожить спокойную жизнь. — Рад, что ты пришёл, Томиока, — сказал Гектор, сидя за столом в кафейне. — Что ж, пожалуй, упустим вступление и перейдём к серьёзной теме. Что ты хотел предложить? — Рад, что ты решил не тратить время зря. Что ж, расскажу о своём плане… Знаешь ли, я и Роуз не в самых лучших отношениях. Он — предатель, отвратительная персона и заслуживает мести. И я собираюсь подать это блюдо ему холодным. Не буду вдаваться в подробности о моей личной жизни, а расскажу тебе, что потребуется от тебя…

***

"Как и говорил Морейра…" — раздумывал Томиока, прячась от охранников в одном из заводов Роуза. "Этот завод замаскирован как один из второстепенных, но на деле – главное здание всей его компании." Воздух пах металлом и машинным маслом. В коридорах гудели трубы, и каждый звук отдавался эхом, будто само здание следило за ним. Гию двигался медленно, в такт миганию аварийных ламп. Камеры слежения плавно поворачивались, и он выжидал каждый момент, чтобы скользнуть дальше – тенью среди теней. Он вспомнил слова Морейры: "Тебе нужно просто войти, найти серверную и загрузить флешку. Остальное сделаю я." "Просто", — мысленно усмехнулся он. — "Ничего простого в этом нет." Далеко впереди послышались голоса. Гию мгновенно замер и спрятался за металлический контейнер. Двое охранников остановились у панели управления. — Слышал? Говорят, Роуз приказал удвоить охрану. — После вчерашнего? Ещё бы. Этот взрыв не был случайностью. — Думаешь, это давний враг босса? — Не знаю. Но кого-бы не поймают – живьём не оставят. Они ушли, и снова настала тишина. Только где-то внизу ритмично постукивал механизм – ровно, как сердце. Томиока пересёк коридор, подошёл к массивной двери и подключил устройство Морейры. На экране мелькнули цифры. Оставалось 10 секунд до взлома. Но на пятой секунде за спиной щёлкнула предохранительная защёлка. Синеглазый резко обернулся – охранник стоял в пяти метрах, пистолет направлен прямо ему в грудь. — Стоять! Кто ты такой? Томиока без слов метнул в его сторону гаечный ключ, попав точно в руку. Раздался выстрел, но пуля ушла в бетон. В ту же секунду Гию бросился вперёд, сбил противника с ног и ударом локтя выключил его из игры. Сирена завыла мгновенно – экшен начался. Красные лампы вспыхнули вдоль потолка, воздух загудел. Из дальних дверей выбегали люди в чёрной форме. Гию схватил флешку, вставил в консоль — прогресс загрузки замигал: 83%… 91%… Он отстреливался короткими сериями, двигаясь к выходу. Взрывной клапан лопнул от перегрева, и густой пар заполнил помещение. "Морейра, я внутри. Получил данные. Но у тебя не десять минут – у тебя две!" — бросил он в микрофон на шее. В ответ короткий хрип, искажённый помехами: "Бегом, Томиока. У тебя гости." Гию метнулся в сторону аварийного выхода. Позади уже раздавались шаги, вспышки фонарей, гул моторов. Завод жил, как зверь, которого разбудили слишком рано. Киллер вылетел в коридор, чувствуя, как сирена режет уши. Красные отблески прыгали по стенам, превращая всё вокруг в пульсирующий хаос. На мониторах вспыхивали предупреждения: "ВЗЛОМ. ПЕРИМЕТР НАРУШЕН". Он бежал, пригибаясь, перескакивая через провода и металлические обломки. Воздух стал густым, пах гарью и перегретым железом. На одном из поворотов – тупик. Вентиляционная шахта наверху. Единственный выход. Гию снял перчатку, зацепился за решётку и рванул вверх. Металл прогнулся, заскрипел. Позади послышались шаги и грубый окрик: — На верхнем уровне! Быстро! Пули ударили в стену, искры осыпали пол. Он втянулся в шахту, зацепился за край и пополз, сжимая флешку в руке так, будто это была жизнь сама по себе. Каждый метр давался тяжело: горячий воздух, гул моторов где-то под ним, и грохот, как будто всё здание вот-вот взорвётся. Он остановился, прислушался. Снизу – голоса. Сверху – гул вентиляции. Тишина между ними звенела как натянутая струна. Нельзя останавливаться. Он выбрался в узкий технический коридор, освещённый блеклым синим светом. Под ногами были следы масла. Где-то капала вода. Вдалеке – зелёный огонь аварийного выхода. Почти выбрался. Почти. И тут из-за угла вышли двое. Без формы, не охрана – что-то другое. Взгляд холодный, синхронный. На шее – одинаковые чёрные значки, похожие на метку корпорации Роуза. Гию понял: это не обычные люди. Первый ударил молча. Гию успел отбить, но второй – мгновенно перехватил движение и врезал в живот. Воздух вырвался из лёгких, тело ударилось о стену. Он откатился, вытащил нож. Металл блеснул в свете сирен. — Ну что ж, — прошептал он, чувствуя, как кровь шумит в ушах. — посмотрим, что вы из себя представляете. Один из них шагнул вперёд – в движении не было ни капли эмоций. Гию метнул нож и точное попадание под ключицу, но тот лишь вздрогнул, будто сбой программы. Киборги, понял он. Технологии Роуза. Вот что имел в виду Морейра, говоря "люди и машины". Второй двинулся на него. Черноволосый выхватил пистолет, выстрелил трижды. Искры, треск, запах горелого пластика. Тело противника рухнуло, но другой продолжал идти. Он ударил, ещё и ещё – пока не щёлкнул затвор. Механизм остановился. Гию стоял, тяжело дыша, окружённый дымом и звоном металла. Сирена постепенно стихала. Он посмотрел на флешку – крошечный кусок пластика, который теперь стоил жизни десятков людей. За дверью виднелся ночной город – жёлтые огни, мокрый асфальт, тишина. Гию сделал шаг наружу, и холодный воздух ударил в лицо. Где-то вдалеке прогремел гром. "Первая фаза выполнена", — подумал он, — "Но теперь –начнётся настоящая охота."

***

— Моя милая девочка Шинобу. Она открыла глаза. Белый свет ослеплял. Пространство вокруг казалось безвесомым, будто весь мир растворился в тишине. Шинобу сидела на единственном стуле посреди комнаты. Под ногами – ни пола, ни тени. Просто бесконечная белизна. Она попыталась пошевелиться и почувствовала, что её руки стали меньше. Маленькие ладони, короткие пальцы. На ней детская одежда – лёгкое платье с вышитыми цветами, как когда-то в детстве, в их доме на окраине. Кочо смотрела на себя, не понимая, кто она – женщина… или просто ребёнок, застрявший в теле воспоминания. Сначала вспыхнул свет. Белизна дрогнула и начала складываться в форму – будто из света соткались стены, потолок, пол. Появился стол. Потом шкаф, стул, стетоскоп на металлическом крючке. И несколько игрушек на подоконнике – плюшевый заяц, кубики, деревянная лошадка. Теперь это была врачебная комната для детей – чистая, аккуратная, теплая. Но почему-то пустая. Щёлкнула дверь. И в белый свет шагнула Канаэ. Она выглядела… живой. Белый халат, волосы убраны, улыбка мягкая, как всегда. Глаза – чуть усталые, но светлые, до боли знакомые. — Привет, Шинобу, — произнесла она так спокойно, будто всё в порядке. — Как самочувствие? Шинобу не ответила. Только моргнула. Канаэ подошла ближе, присела напротив, чуть наклонилась. — Боли были? Голова не кружится? — … — Сердце не беспокоит? Сон нормальный? — … Шинобу отрицательно качнула головой. Каждый вопрос звучал мягко, почти шёпотом. Сестра достала стетоскоп, холодный металл коснулся её кожи. Она слушала дыхание, пульс, сердце. Шинобу слышала глухие удары – ровные, живые, но почему-то чужие. Она не чувствовала их. Канаэ убрала стетоскоп, выпрямилась и произнесла: — Всё в порядке. Можешь идти. Шинобу медленно встала. Но ноги будто не слушались. Тело ослабло. И вдруг – будто кто-то выдернул изнутри нить. Она рухнула на холодный пол. Всё тело пронзило дрожью. Белый пол стал стеклянным, сквозь него проступила темнота, как если бы под этой «комнатой» скрывалась бездна. — Шинобу! — Канаэ вскрикнула и опустилась рядом. — Тише, всё хорошо, слышишь меня? Теплые руки подняли её, уложили на кушетку. Шинобу дышала прерывисто, глаза метались. Всё кружилось. Воспоминания вспыхивали и гасли, как лампы. Роуз. Падение. Клетка. Кровь. Гию… кто это? — Где я? — Ты в безопасном месте, — сказала старшая спокойно, улыбнувшись, но глаза её дрогнули. — У тебя просто слабость. — Кто… кто такой Роуз?.. — Не думай об этом, милая. Это просто страшный сон. Но чем больше Шинобу смотрела на сестру, тем сильнее понимала – что-то не так. Халат Канаэ был идеально белым, слишком белым. Тень под ней — отсутствовала. А за её спиной, там, где была дверь, из белизны медленно проступали чёрные линии – будто трещины на стекле. Канаэ всё ещё сидела рядом. Когда Шинобу прошептала о Роузе, голос её был тонок и рассеян, как растаявший лёд. Затем, с трудом складывая слова, она спросила про Гию. — А… Гию? Кто это? Почему я помню его имя? Канаэ мягко улыбнулась и сместилась ближе, словно наклонившись над маленькой, испуганной свечой. — Он тебе нравится? — спросила она тёпло, совсем иначе, чем мать спросила бы о температуре – с оттенком любопытства и лёгкой шутки на губах. Шинобу моргнула в недоумении. Глаза её были пусты, в них. — Только имя знакомое, но не знаю кто это. Точнее, не помню… — сказала она. Канаэ тихо рассмеялась, не громко, а так, что звук упал прямо в грудь и отозвался тихим эхом. Шинобу не понимала, о чём смеётся старшая; для неё слова Канаэ звучали чуждо и одновременно по-домашнему. — Настоящая любовь – она приходит в жизни раз, — сказала Канаэ, и в её голосе прозвучало утверждение, ведомое не разумом, а опытом. — Не всем везёт её удержать. Тем, кому повезло, судьба даёт шанс – прожить жить в любви. Но ты ещё слишком мала, чтобы понять это; ты всё ещё занята делами: грибами, книжками, папиными лекарствами. Мальчики никогда не интересовали тебя. Ты жила своим миром. Она сделала паузу и посмотрела сестре прямо в глаза. Канаэ положила ладонь на грудь Шинобу. Тепло её кожи было простым и знакомым, и вдруг сердце младшей забилось так сильно, что кажется, сам мир стал отзываться в такт его ударам. Удары разгонялись, становились всё более резкими; комната задрожа­ла: игрушки с подоконника ссыпались на пол, инструменты клиник и стеклянные пробирки звякнули и упали, словно кто-то ударил по натянутой струне. Стеллажи заскрипели, и от этих звуков у Шинобу вскоре разболелась голова. Она инстинктивно сжалась, обеими руками вцепившись в волосы, пытаясь усмирить дрожащую волну внутри себя, но сила оказалась сильнее – удержать её было не под силу. Она ощутила, что Канаэ отодвигается; ладонь, которая ещё миг назад была рядом, становилась всё дальше. Шинобу потянула к ней руку в отчаянной попытке удержать её, но Канаэ не тянулась в ответ, будто желая, чтобы это случилось, будто зная, что отпустить нужно именно сейчас. Последнее, что услышала Шинобу от старшей, звучало как повеление и как благословение одновременно: — Найди свою любовь и не упусти её. И в тот же миг свет вспыхнул ослепительно, всё перед глазами расплылось, и Шинобу очнулась уже в обычной больничной палате, в своём взрослом теле. Всё было по-другому – стены ровные, запахи знакомые: антисептик, зелёный чай из автомата в коридоре, тонкая сладость розового пластыря на коже. Рядом с её кушеткой стояла ещё одна койка – на ней спала женщина, свернувшись, с брошюрой в руках. Она была жива и ничем не примечательна. Воспоминания вернулись, не как поток, а как серия картинок: падение на асфальт, жестяной холод улицы, голос людей, которые вызывали скорую, слабая рука, тянущая к ней одеяло, и руки чужих, но добрых людей, которые подхватили её и отнесли в больницу. Всё то, что произошло вчера, вдруг стало ясным – и вместе с ясностью пришло чувство, что что-то изменилось навсегда. "Я что, схожу с ума?… Почему мне вечно мерещится Канаэ? За все те годы ни разу не мучали меня воспоминания о ней так. Почему сейчас?" У Шинобу было слишком много вопросов – и ни на один из них не находилось ответа. Почему Канаэ возвращается к ней вновь и вновь? Почему её образ возникает не из памяти, а будто из сна, пронзая сознание? Конечно, Шинобу скучала по старшей сестре, но не так — не в такой форме, не с такими словами. Нет… это не Канаэ. Она знала это теперь точно. Это не может быть Канаэ. Это – она сама. Шинобу почувствовала, как в груди будто щёлкнуло осознание: перед ней стояло не призрак, не дух умершей, а её собственное подсознание. Оно выбрало образ Канаэ, потому что никто, кроме сестры, не был для Шинобу символом любви, силы и света. Подсознание говорило с ней её же голосом, напоминало, кто она есть, подталкивало к жизни. Она хотела вспыхнуть заново, вернуть себе силы, собрать из обломков то, что осталось. И в тот момент, когда это понимание окончательно оформилось, раздался новый голос – реальный, тяжёлый, хрипловатый, с возрастной дрожью. — Вы проснулись? — спросила женщина, сидевшая на соседней кровати. Оказывается, она вовсе не спала всё это время. — Медсёстры заходили. Принесли вам еду, но вы так крепко спали, что не смогли разбудить. Попросили передать – поешьте, когда откроете глаза. Шинобу перевела взгляд на тумбочку. На подносе стояли тарелки – пюре, ломтики помидоров, немного овощного салата. Для больницы даже слишком щедро. Она медленно села, почувствовала ломоту в теле, взяла ложку. Несколько кусочков, несколько ложек пюре и желудок болезненно, но благодарно отозвался. Есть было необходимо. Силы покидали тело, и только еда могла вернуть хотя бы крошку прежней энергии. Но даже понимая это, Шинобу не могла заставить себя просто лежать. Её разум метался: где сейчас Гию? Что с ним? Не в опасности ли он? Нужна ли ему её помощь? Сердце подсказывало – да, но разум холодно отвечал: "Ты помешаешь. Ты слишком слаба. Вечно получаешь ранения, а Гию приходится спасать тебя". Она тихо выдохнула. Нет, сейчас нельзя думать о нём. Сейчас нужно думать о себе – о выживании, о восстановлении. В этот момент дверь палаты открылась. Вошёл врач – мужчина лет сорока, в белом халате и с уставшим взглядом человека, который видел слишком многое. Он заметил, что Шинобу уже сидит, и подошёл. Голос его был сух, но доброжелателен, как у тех, кто привык успокаивать больных: — Ну что ж, наконец-то пришли в себя. Как самочувствие? Головокружение, тошнота? — Нет, всё в порядке, — ответила она, чуть хрипло. — Только слабость. Он кивнул, глядя в планшет. — Это нормально после обморока. Но… — тут он замялся. — Ваш случай немного странный. Вы появились посреди жилой улицы в полубессознательном состоянии. Плюс, у вас было обнаружено огнестрельное ранение. Шинобу застыла. — Мы пытались выяснить, кто вы. — Врач продолжал говорить уже осторожнее. — Когда проверили данные, оказалось, что ваш дом… сгорел. Точнее, взорвался. В этом месяце. Никто не знает, где вы были после этого. На работе у вас был отпуск, коллеги не в курсе где вы. А до вас вообще нельзя было дозвониться. Поэтому, естественно, полиция заинтересовалась вашим случаем. Они хотели бы задать вам несколько вопросов, когда вы окрепнете. Шинобу не дышала. Её пальцы вцепились в простыню. Доктор говорил спокойно, не осознавая, что каждое его слово отзывалось тревогой в висках. И всё же в его рассказе что-то не сходилось. Он ничего не сказал о здании, из которого она вышла, – о клетке Роуза, о его территории. Не упомянул свидетелей, хотя она помнила – люди на улице видели её. Значит, всё было замято. Роуз. Он замёл следы, заплатил, вычеркнул из отчётов, заставил всех забыть. Купил тишину. Шинобу опустила взгляд. Теперь она знала, что её побег не остался незамеченным. Просто все сделали вид, что ничего не произошло. — Д-да, конечно… Позвольте мне прийти в себя и я отвечу на все вопросы полиции. Доктор положительно кивнул и, встав, вышел из комнаты. Когда врач наконец покинул палату, за ним захлопнулась дверь, и комната вновь погрузилась в тишину. Тишина – вязкая, неприятная, такая, где каждый вдох кажется слишком громким. Эта тишина длилась недолго. Женщина с соседней койки вдруг тихо пробормотала, но достаточно отчётливо, чтобы Шинобу услышала: — Неужели я нахожусь в одной палате с преступницей… Господи, как небезопасно. Надо попросить, чтобы меня перевели. Я не собираюсь тут оставаться. Шинобу медленно повернула голову. Её взгляд встретился с холодными глазами женщины – настороженными, злыми, будто она смотрела не на человека, а на угрозу. Сначала Шинобу не хотела реагировать. Она была слишком вымотана, чтобы снова спорить с миром. Но потом, впервые за долгое время, в груди что-то вспыхнуло. Гнев. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак. Голос прозвучал глухо, но уверенно, сквозь сжатые зубы: — Я не преступница. Это… недоразумение. Я – жертва инцидента. Женщина фыркнула, даже не потрудившись скрыть презрение. — Конечно. Все они жертвы. Усмехнулась, закатила глаза и снова уткнулась в свою брошюру, будто ставя точку в разговоре. Шинобу тяжело выдохнула, стараясь удержать себя от того, чтобы не сорваться. Обычно она умела быть спокойной, сдержанной, тихой, холодной, как лёд. Но сейчас этот ледяной щит начал трескаться. Слишком много событий, слишком много боли, слишком много всего, что она не могла контролировать. Однако спорить было бессмысленно. У неё были дела поважнее. Нужно выбраться отсюда. Мысль была ясной, как удар в грудь. Шинобу знала: полиция придёт с вопросами, а за ними – люди Роуза. Её имя уже везде. Её побег – урон по их репутации. И теперь за ней начнётся охота. Даже если они с Гию сумеют уничтожить Роуза, им не суждено будет просто «жить спокойно». Ни один киллер не получает мирного финала. Эти мысли, одна тяжелее другой, будто вытягивали из неё последние силы, всю жизненную энергию. Всё тело ныло, разум затуманился. Не сейчас… только не сейчас… Но усталость оказалась сильнее. Веки предательски опустились, мир потемнел, растворился. И прежде чем окончательно уйти в сон, Шинобу успела подумать лишь одно: Если он жив – он найдёт меня.