shake me up

Сынмин отошел от фургона и направился к рабочему столу, где лежала небольшая кучка влажных салфеток, которые он забрал с кухни в последний раз, когда был там. Он открыл одну из них и протер руки, сегодня чувствуя легкую брезгливость. Он попросил Чанбина завезти фургон обратно в мастерскую спустя пару дней после поездки в Blackbird's. Нужно было сделать несколько исправлений в обустройстве, и он пытался заставить себя выйти и поработать над ними снаружи. Все-таки, было легче, если фургон стоял на парковке и не занимал большую часть пространства мастерской. Но после поездки даже выход на технически все еще принадлежавшую им территорию казался слишком большим шагом. К самому заданию ему станет лучше, он знал, но сейчас ему нужно было, чтобы все- делалось так, как хотел он. Он попросил Чанбина завезти фургон внутрь, и Чанбин сделал это без вопросов. Он отбросил влажную салфетку на скамейку рядом с выпотрошенным жестким диском и повернулся к своему столу, которому, честно говоря, тоже уже требовалась уборка — здесь уже дня три стоял полупустой стаканчик с кофе навынос и несколько пустых банок из-под энергетиков. Проходя мимо, он окинул взглядом монитор с трансляциями с камер; это было скорее привычкой, чем чем-либо еще. Отдаленно сквозь стены он слышал, как трое их старших вернулись домой, их шаги и голоса. Его глаза быстро пробежали по монитору, а потом- замерли на месте. Мгновение спустя он был уже у своего стола, уперевшись в него руками и чувствуя- по правде говоря, он понятия не имел, что чувствовал. Почти четверть экрана занимало зернистое изображение целующихся Минхо и Чонина. Чонин, как казалось, забрался на колени к Минхо, и даже через нечеткое изображение с камер- энергия всей этой ситуации была ясна. Чонин, без всяких сомнений, более чем отлично все контролировал. Этого было достаточно для Сынмина, чтобы оставить их в покое. Но все равно- комната с телевизором — это немного слишком. — Охренеть, — произнес он в тот самый момент, когда за его спиной открылась дверь в мастерскую. Он выбросил руку вперед и выключил монитор, прежде чем тот, кто вошел сюда, успел увидеть то, что увидел он. — Охренеть? — отозвался голос Чанбина за его спиной, очень насмешливый. Сынмин повернулся к нему и на мгновение почувствовал, словно его ударили током в позвоночник и его волосы должны были встать дыбом. Боже правый, подумал он, он ходил так на улицу. Раздражение внутри него было так сильно, что наверняка показывалось на его лице. Чанбин знал, как его читать; небольшая самодовольная улыбка появилась на его лице, когда он вошел в комнату дальше и позволил двери захлопнуться за собой. — Ты что, купил это в детском отделе? — спросил Сынмин так язвительно, как только мог. Чанбин лишь улыбнулся шире. На нем были темно-серые брюки, и они, по крайней мере, были ему по размеру. О его рубашке, с другой стороны, такое сказать было нельзя. Она была белой, и так натягивалась на его груди и плечах, что Сынмин был искренне удивлен, что она не разорвалась. Рукава сидели на его бицепсах как влитые. В общем, вид был совершенно пошлый, и Сынмин поверить не мог, что Чанбин ходил так на встречу с клиентом. — В прошлом году она сидела отлично, — ответил Чанбин. Он слабо пожал плечами. Сынмин смотрел на него наполовину шокированный, наполовину — возбужденный; под тканью двигались мышцы. — Хён, — сказал он, — ты вообще понимаешь, как работает течение времени? — Ну, знаешь, — сказал Чанбин таким тоном, какой использовал, когда ему казалось, что Сынмин ведет себя особенно мило — или когда он собирался сказать что-то, от чего Сынмин гарантированно должен был покрыться румянцем. Сынмину казалось, что он должен был готовиться к чему-то, когда он слышал этот тон. — Я думал, что уже перестал расти. Эта ловушка была слишком легкой. Сынмин не испытывал никакого стыда, собирая так низко висящие фрукты. — Ты и перестал, — сказал он. — Только вверх. Чанбин рассмеялся; этот звук шел от всего его тела, и Сынмин так любил его слышать. Чанбин вошел в комнату дальше. Его намерение поцеловать Сынмина было очевидно, и это согревало внутри Сынмина ту его часть, которая всегда казалась глубоко ледяной. Несмотря на это, он вытянул руку вперед, заставил Чанбина остановиться и сказал: — Нет-нет. Встань сюда, покажи мускулы. Чанбин все еще смеялся, словно думал, что Сынмин шутит. — Хочешь, я поднимусь к себе и принесу еще гантели? — спросил он. — Покажу тебе свою тренировку? — Нет, — ответил Сынмин таким тоном, чтобы его мнение о глупости Чанбина было очевидно. Кроме того, ему не нужно было показывать Сынмину свою тренировку: Сынмин наблюдал за тем, как он тренируется так долго, чтобы выучить ее наизусть. — Я пытаюсь увидеть, насколько крепко держатся пуговицы на твоей бедной рубашке. — А-а, милый, — сказал Чанбин, и теперь его голос упал ниже, стал таким, что по спине Сынмина грозился пробежать холодок, — если ты хочешь, чтобы я разделся, тебе нужно только попросить. Я с радостью это сделаю. — Нет, хён, — сказал Сынмин немного раздраженно. — Я хочу увидеть, можешь ли ты разорвать шов. Я думаю, это было бы очень смешно. Ну, давай, попробуй. Чанбин, улыбаясь так, словно он думал, что Сынмин ведет себя очень мило и флиртует с ним, сделал так, как ему было сказано: он выгнул спину и напряг мышцы груди, выставляя ее напоказ. Одна из пуговиц тут же оторвалась и отлетела в другой конец комнаты, где ее судьбой было потеряться навсегда, или по крайней мере, пока Сынмин не решит пропылесосить. Сынмин фыркнул, поднимая руку ко рту, чтобы приглушить этот звук, но потом Чанбин с шокировано раскрытым ртом повернулся в ту сторону комнаты, куда улетела пуговица, а потом посмотрел на Сынмина, распахнув глаза, и Сынмин потерял самообладание. Он не мог удержаться, и смех накрыл его в тот же миг. Он согнулся пополам от хохота, и Чанбин проныл: — Это была лучшая моя рубашка! Теперь мне придется покупать новую. Хватит смеяться, Ким Сынмин. Сынмин не мог перестать, хотя и взял себя под контроль достаточно, чтобы выпрямиться; в глазах стояли слезы, и Чанбин, надувший губы, был немного размытым. Чанбин подошел ближе, и, хотя он и пытался продолжать дуть губы, вид смеющегося Сынмина явно на него влиял. То, как его лицо смягчилось, когда он посмотрел на него, было ясно Сынмину даже тогда, когда он не мог четко видеть его. — Это было не смешно, — сказал Чанбин, но пока Сынмин пытался стереть слезы, Чанбин улыбался ему, словно понимал, почему Сынмину это казалось настолько смешным. Или, может быть, он просто был рад тому, что Сынмин был счастлив. Кто знал, что творилось в больной и полной розовых соплей голове Чанбина? — За что ты ругался на свой компьютер? Агх, подумал Сынмин, и все веселье покинуло его от напоминания о том, что он только что увидел. В какой-то момент он должен был сказать Чанбину, он знал, но не сегодня, не вот так. У него не было никаких гарантий тому, что Чанбин не побежит наверх, чтобы остановить их или попытаться накричать на Минхо. Не благодари, Чонин, мрачно подумал Сынмин. — Не о чем волноваться, — вслух сказал он. А потом, потому что он знал, что отвлечь Чанбина проще всего немедленно переведя его внимание на другое задание, он сказал, указывая на дверь своей спальни. — Иди туда, быстро. Чанбин посмотрел на дверь, а потом — на лицо Сынмина. Что бы он там ни увидел, улыбка медленно и текуче словно мед разлилась по его лицу; в такой улыбке можно было утонуть, болезненно и задыхаясь. — Слушаюсь, сэр, — сказал он. Сынмин проверил, что все его сигнализации были включены на ночь и последовал за Чанбином в комнату. Дверь едва успела закрыться за ним, когда он начал стаскивать штаны с бедер, позволяя им упасть вниз, на пол. В его груди, в горле бурлило что-то дикое. Обычно он не позволял своему желанию быть таким заметным так рано. Чанбин повернулся, чтобы наблюдать за ним. Он смотрел на него, стоявшего в одной худи и боксерах так же, как иногда смотрел на него полностью обнаженного, словно в коленях Сынмина было что-то особенно эротичное. Он поднял руки и стал расстегивать рубашку, но он успел расстегнуть только две пуговицы — третья исчезла в мастерской — прежде чем Сынмин положил руки ему на грудь и остановил его. Трогать грудь Чанбина всегда было приятно. Поразительная работа с его стороны. Он позволил рукам спуститься вниз по его груди — материал рубашки приятно ощущался под ладонями — и моментально отвлекся от того, что хотел сказать. Ему почти пришлось встряхнуть себя, чтобы вспомнить. — Нет, — произнес он. Чанбин поднял бровь. — Нет? — отозвался он. — Нет, — повторил Сынмин, кладя руки на плечи Чанбина, переступая ногами, чтобы выйти из штанов на полу и подойти немного ближе к теплу чанбинова тела. — Нет, я разденусь, а ты трахнешь меня так. Именно так. Чанбин уставился на него так почти так же шокировано, как когда его пуговица отлетела от рубашки. А потом его руки, твердые и тяжелые, легли на талию Сынмина, прижались к нему сквозь толстый материал худи, и он рывком подтащил Сынмина к себе. — Слушаюсь, сэр, — произнес он. Он был невероятно теплым; жар его тела просачивался даже сквозь сынминову одежду. Температура его тела всегда была выше, чем у Сынмина — у того была почти такая же плохая циркуляция крови, как у Хёнджина. Если бы Сынмин положил ладони на его голый живот, Чанбин бы взвизгнул, но Сынмин не собирался этого делать. Вместо этого он обвил руками его плечи — такие же впечатляющие, как и его грудь — и позволил Чанбину притянуть себя в поцелуй. Их первый поцелуй за день, первый раз, когда у них оказалась эта возможность. Было ли облегчением наконец ощутить губы Чанбина на своих, осознать, что Чанбин здесь, рядом с ним, и между ними и остальными миром закрытая день? Он не знал — но ему пришлось постараться, чтобы просто не растаять, позволив Чанбину принять на себя весь его вес. Слишком рано было для подобных глупостей; он не хотел так быстро отдавать Чанбину победу. Но положение было неудобным — как бывало всегда, когда они целовались стоя. Сынмин не был против, никогда не был, но несколько мгновений спустя он отстранился и сказал: — Ты и правда с двенадцати лет не вырос, а, хён? — М-м, — протянул Чанбин, глядя на Сынмина с таким блеском в глазах, который Сынмин видел нечасто. Одна из рук Чанбина скользнула с изгиба его талии ему на затылок и крепко, безжалостно сжала, немного притянув его вниз. Чанбин не поцеловал его снова, просто заставил его согнуться над собой, очень ярко показал свою силу. Повисла пауза; они просто смотрели друг на друга. Если бы в тот момент Сынмин попытался сбросить его хватку с себя, Чанбин бы отпустил его. Сынмин знал это практически инстинктивно, видел это в его глазах, в том, как осторожно он контролировал свои руки. Он не двигался с места. Или, по крайней мере, старался; по его позвоночнику побежали мурашки, и скрыть их было невозможно. Уголок чанбиновых губ коротко дернулся вверх. Тогда Сынмин заерзал, едва дернул головой назад, пытаясь почувствовать то, как Чанбин удержит его на месте. Ему не должно было это нравиться, это не должно было заставлять его наполовину твердый член дернуться в его боксерах. Будь на месте Чанбина кто-то другой, ничего подобного не было бы. Будь это кто-то другой, Сынмин наверняка попытался бы его укусить. — Хён, — сказал он. Чанбин не ответил ему. Вместо этого он просто притянул Сынмина в еще один поцелуй, куда более грубый, настолько, что Сынмину пришлось приоткрыть рот, чтобы его губы не вжимались в его зубы. Это, полагал он, было сделано намеренно, потому что в тот самый миг, когда его губы разомкнулись, язык Чанбина скользнул в его рот. Поцелуй стал неожиданно грязным для Чанбина, который обычно действовал медленнее. Тебе нравится, когда я так себя веду? спросил бы Сынмин — только вот он не мог, потому что чанбинова рука лежала на его шее, а его язык был у него во рту, вылизывал его изнутри. В тишине спальни их губы соприкасались с громкими, грязными звуками, такими грязными, какие Сынмин когда-то ненавидел, но теперь тайно полюбил. Еще один пример того, каким беспорядочным был секс — и с этим ему пришлось смириться за годы. К тому моменту, как Чанбин отстранился, у Сынмина немного сбилось дыхание. Где-то в поцелуе он забыл дышать, потерялся в ощущении языка Чанбина и его тяжелой руки у себя на шее. Ему так нравилось, когда Чанбин клал свою руку туда, хотя обычно он был гораздо нежнее. Даже сейчас он крепко сжимал его шею, пока его глаза рассматривали лицо Сынмина. Что он в нем видел? Сынминовы уже опухшие от поцелуев губы, покрывший его щеки легкий румянец, то, как быстро он моргал, пытаясь удержаться в этом моменте. — Хён, — пару мгновений спустя проговорил он. — Так у меня появится горб. Бедная моя спина. — И после, когда взгляд Чанбина чуть смягчился и глубокие эмоции в нем сменились легкой игривостью, он добавил: — Даже не думай шутить эту шутку. Чанбин надул губы — это выражение лица было очень похоже на то, какое делал Джисон. Иногда Чанбин делал это: вел себя так мило, что это никак не сочеталось с тем, каким он показался Сынмину в их первую встречу три года назад. Чанбин так совершенно серьезно относился к своей позиции правой руки Чана, что в первые пару недель Сынмин считал его серьезным, жестким и довольно мрачным человеком. Конечно, в эти недели Сынмин видел его только тогда, когда он помогал ему разобрать вещи — первые две недели Сынмин не покидал своей мастерской — и тогда ему стало ясно, что и он, и Чан делали все, что только могли, чтобы его впечатлить. Сынмину понадобилось провести всего пять минут наблюдая за тем, как Чанбин ведет себя с Хёнджином и Чонином, чтобы осознать, что он в глубине души нисколько не серьезный человек. Он просто лучше других людей умел понимать время и место. — Ну, ради твоей спины, — сказал Чанбин так, словно не шутить грязные шутки было для него огромной трудностью, — почему бы нам не перенести это в твою постель, м-м? — Кому-то не терпится, — лукаво отозвался Сынмин. Чанбин приподнял бровь. Его рука, державшая Сынмина вокруг талии, вдруг опустилась вниз и обхватила его член через ткань боксеров, находя его с поразительной точностью. Сынмин выдохнул, прошипел сквозь зубы. Он все еще был возбужден лишь наполовину, больше от предвкушения, чем от чего-то еще, но даже это давление чанбиновой руки, прижимавшейся к нему, было приятно. Ему пришлось напрячь все свое тело, чтобы не толкнуться бедрами ему навстречу. — Не мне одному, — прошептал Чанбин. Сынмин закатил глаза. Чанбин улыбнулся ему в ответ и подался вперед, чтобы поцеловать его еще раз, но теперь Сынмин выскользнул из его рук и обошел его. Может, Чанбин был прав, может, ему и правда не терпелось; может, он не хотел продолжать стоять вот так, может, ему хотелось лечь на кровать и почувствовать на себе вес чанбинова тела. Но он не мог этого сказать, пока не мог — все его чувство контроля все еще было на месте. Так что, вместо того, чтобы говорить, он решил действовать, и, повернувшись спиной к Чанбину, он стянул с себя толстовку и бросил ее на тумбочку, стоявшую рядом с его кроватью. Под толстовкой на нем был лонгслив — второй слой одежды, чтобы справиться с прохладой, не покидавшей его мастерскую несмотря на обогреватель. Не успел он подумать о том, чтобы снять с себя и его, как руки Чанбина легли на его талию и он прижался к спине Сынмина, притягивая его бедра навстречу себе. Он тоже был возбужден — его твердый член прижался к заднице Сынмина — и его губы вдруг оставили мокрый поцелуй на обнажившейся коже вверху его позвоночника. — Я как будто играю в “Передай подарок”, — влажно проговорил он в его плечо. — На тебе столько слоев. Сынмин помнил эти игры из своего детства, с экстравагантных вечеринок в домах своих друзей. Ему никогда не удавалось выиграть. Он не двинулся с места, хотя ему так сильно хотелось позволить своей голове лечь на плечо Чанбина. Он остался неподвижным, дал рукам Чанбина скользнуть под край своей футболки: одна из них легла на его плоский живот, а другая поднялась выше, легко, дразняще задев его левый сосок. — Холодно, — произнес он, когда Чанбин продолжил медленно поглаживать его тело руками, даря странно щекотное удовольствие. Даже ему не было ясно, были ли его слова жалобой, оправданием тому, что на нем было столько одежды, или тому, как его соски затвердели от касаний Чанбина. — М-м, — прогудел Чанбин, медленно притираясь к нему бедрами. — Ничего страшного, — сказал он; его рука, лежавшая на животе Сынмина, опустилась вниз, и кончики его пальцев проникли под пояс его боксеров. — Я тебя согрею. — Агх, — произнес Сынмин. Он поерзал, и Чанбин со смехом отпустил его, не удерживая. Сынмин не стал оглядываться на него — по большей части потому что не хотел, чтобы Чанбин видел на его лице улыбку, которая появилась, когда он услышал его смех; вместо этого он стянул с себя футболку и положил ее на худи. Иногда он задумывался: что видел Чанбин, когда смотрел на его тело. Он почти физически чувствовал, как чанбинов взгляд прошелся по его обнаженной спине, и это ощущалось так же странно, как и в самый первый раз, пару недель спустя после того, как они впервые переспали. Он чувствовал этот взгляд, и ему хотелось спросить, резко и грубо, что, — только каждый раз он поворачивался назад и видел, как Чанбин смотрел на него так, будто он был- привлекательным. Желанным. Ему стоило догадаться, правда. Даже их первый раз вместе не был простым и небрежным перепихом, к которым он привык. Чанбин почти принял его спокойствие и невозмутимость как вызов. Сынмину было так хорошо, что ему пришлось прикусить себе руку, чтобы не стонать слишком громко. Синяки у него не сходили несколько дней. Они едва успели посветлеть, когда он попросил у Чанбина еще. Теперь он проигнорировал этот взгляд, и стащил со своих бедер боксеры, отбросил их на пол и забрался на кровать так, будто нисколько не смущался. Только вот он смущался, конечно, смущался. Как можно было иначе, когда он сидел на кровати обнаженный, со своими худыми бедрами, затвердевшими сосками и наполовину возбужденным членом. Ему было почти наплевать на то, как выглядело его тело — и поэтому его так удивляло то, насколько оно нравилось Чанбину, хотя не то чтобы он считал себя отвратительным. Но в том, чтобы быть вот так обнаженным, было что-то уязвимое. На самом деле, он не был обнажен. На нем все еще были пушистые носки. Чанбин издал короткий смешок при виде них, и по одному стянул их с него, улыбаясь ему так, что становилось ясно: он считал Сынмина милым, но при этом он нисколько не становился менее привлекательным в его глазах. Если привлекательным Сынмина не находило большинство людей, то милым его лет с пятнадцати не называл ни один человек, и- что ж. Люди и вправду обычно не считали милыми травмированных, убитых горем пятнадцатилетних подростков. Чанбин отложил носки ко всему остальному — кроме штанов, все еще лежавших на полу у двери — и сбросил с ног ботинки и поставил колено на кровать. Он было достаточно возбужден, чтобы это было видно сквозь ткань его брюк, и этот вид: его рубашка, слегка натягивавшаяся на его груди, обнажая кожу в промежутках между пуговицами, его все еще застегнутый ремень — от всего этого у Сынмина немного пересохло во рту. Прежде чем забраться на постель рядом с ним, Чанбин открыл верхний ящик прикроватной тумбочки и достал смазку, которую Сынмин хранил там. По правде говоря, смазку можно было не прятать — никто, совершенно никто не заходил в спальню Сынмина без его разрешения. Но в прошлых командах, в которых он работал, ему не всегда доставалось личное пространство, и ему не однажды приходилось покидать их, обнаружив, как кто-то копается в его комнате. Так что он прятал ее по привычке. — Я куплю еще, когда в следующий раз выйду на улицу, — сказал Чанбин, глядя на флакон в своей руке прищурив глаза. В их первые дни Сынмин сделал бы саркастическое замечание о том, как Чанбин предполагает, что ему доведется использовать еще один флакон. Сейчас же он просто сказал: — Купи такую же. Не хочу, чтобы случай с той сладкой смазкой повторился. Чанбина пробрала легкая дрожь от этого воспоминания, но он кивнул и ответил: — Я возьму с собой пустой флакон, чтобы точно не ошибиться. — О, конечно. — Сынмин закатил глаза, и Чанбин сел на кровать, нежной рукой раздвигая щиколотки Сынмина, чтобы оказаться между ними. — Будешь стоять с ним посреди Olive Young, и никто даже бровью не поведет. Чанбин широко улыбнулся ему. Одна его рука все еще держала Сынмина за щиколотку, легко обхватывая выступающие косточки. Другая скользнула вверх по его икре, подхватила его под колено, сгибая его так, чтобы двинувшись вперед он смог устроиться между его разведенных ног. Его взгляд упал от лица Сынмина куда-то гораздо ниже. Сынмин не знал, мог ли он заглянуть между его ног — с этого угла наверняка нет — но он точно видел его быстро твердевший член. Обнаженный, с разведенными, чтобы позволить крупному телу Чанбина уместиться, ногами, он чувствовал себя настолько- поразительно открытым. Его член, его мягкий живот, пальцы его ног, почти поджимавшиеся на простынях. Это чувство всегда казалось ему чем-то извращенным. Он, никогда не желавший, чтобы на него смотрели, нуждавшийся в приватности, которую давали ему стены и запертые двери, он, окруживший себя несколькими словами противоречащей самой себе лжи — он чувствовал это пронизывающее удовольствие, когда Чанбин смотрел на его. Смазка, когда Чанбин коснулся его одним пальцем, была достаточно холодной, чтобы Сынмин зашипел. — Тебе и правда не терпится, — сквозь зубы проговорил он; Чанбин медленно проник пальцем в него. — Не мог согреть? Чанбин не ответил. Он не отрывал глаз от того, как его палец медленно исчезал в теле Сынмина. У Сынмина было достаточно опыта, чтобы понимать, что в такие моменты Чанбин не игнорировал его. Когда он так фокусировался на деле, весь мир вокруг него пропадал, и сейчас на его лице было то же выражение, которое оно приобретало, когда он тренировался или изучал документы для Чана: на нем читалась полная сосредоточенность, все его внимание было сфокусировано в одной точке. Его палец проник глубже — у Чанбина были крупные пальцы, но один не слишком растягивал его, ощущался внутри достаточно, чтобы Сынмин сжался вокруг него. Ему хотелось уронить голову на подушки, но он держал ее поднятой, желая видеть, как Чанбин смотрит, как он сжимает его палец в себе. — Блять, — проговорил он; его зрачки были расширены, а его взгляд, казалось, не должен был быть направлен на Сынмина из всех людей. — Сынмин. Сынмин наконец уронил голову, позволил ей лечь на подушки, когда Чанбин проник в него вторым пальцем, так же плавно, как и первым. Это проникновение, хоть и было медленным, не казалось робким. С Сынмином не нужно было так медлить — они занимались сексом достаточно часто, чтобы не вести себя так, будто он сделан из хрусталя — но не успел он сделать хоть что-нибудь, не успело замечание сорваться с его языка, как Чанбин идеально правильно согнул пальцы. — Ах, а- — выдохнул Сынмин; удовольствие пробежало по его позвоночнику, и одна из его ног согнулась, скользя ступней по простыням. Ему почти хотелось вывернуться из рук Чанбина, сброситься с кровати и уползти куда-нибудь далеко. Это чувство было слишком сильным, его реакция — слишком яркой. Может, Чанбин это почувствовал, потому что он подхватил Сынмина под правым коленом и рывком подтянул его к себе. Теперь бедра Сынмина были раскрыты еще шире, а пальцы Чанбина касались его в том самом месте всякий раз, когда он проникал ими в его тело, и Сынмину пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не издать сбивчивый, полный отчаяния звук. Он чувствовал на себе чанбинов взгляд, но не открывал глаз, пряча лицо в раскрытой ладони. — Совсем обнаженный, но прячешь лицо? — грудным хриплым голосом произнес Чанбин. — Не дашь мне себя услышать? — Пошел нахуй, — выдавил Сынмин, но сдерживаться больше было нельзя, и со следующим движением пальцев Чанбина он простонал, прогибаясь в спине от удовольствия и поджимая пальцы на ногах. Растяжка никогда не ощущалась так приятно — он мог подготовить себя не издав ни единого звука, но что-то в том, как делал это Чанбин, что-то в его пальцах внутри Сынмина всегда доводило его до края. Третий палец, так же неспешно, как и первые два. Теперь растяжение ощущалось, он чувствовал, как его тело поддавалось тому, как настойчиво Чанбин проникал внутрь. Сынмин снова ахнул, и одна из его рук вскинулась, чтобы схватиться за руку Чанбина, державшую его под коленом, и обхватила пальцами его бицепс. Ткань его рубашки была грубоватой — Сынмин носил исключительно мягкие материалы, ничего подобного, но даже он не сомневался в том, что рубашка была дорогой. Сынмин не носил ничего подобного с того дня, как в последний раз надел свой костюм для похорон. Мышцы Чанбина двинулись под его ладонью, и Сынмин почувствовал, как невероятно туго натянулась на них ткань. Что если швы разойдутся, подумал он, не понимая, какое желание вызывает в нем эта мысль: рассмеяться или всхлипнуть. Невероятно — как такой мужчина мог хотеть кого-то такого, как Сынмин — и не просто хотеть, а хотеть его, потому что когда Сынмин на мгновение выглянул между своих пальцев, он увидел, как Чанбин смотрит на него так, будто желает его поглотить. Он снова закрыл глаза; видеть на себе такой взгляд было невыносимо. Теперь он двигался вместе с рукой Чанбина, мелко толкаясь бедрами навстречу его пальцам. Он опустил руку так, чтобы прижать ее ко рту, впиться зубами в основание ладони, желая отвлечь себя слабой болью. Он чувствовал влагу на своем животе там, где тек смазкой его член, и этой влаги становилось все больше всякий раз, когда Чанбин прижимался кончиками пальцев к его простате, и Сынмин сдерживал очередной всхлип. — Милый, — прошептал Чанбин, едва слышно среди мокрых звуков, с которыми его пальцы растягивали Сынмина. Он обхватил сынминово запястье, но пока не отнял его. — Не кусай себя, не делай себе больно. Хочешь мои пальцы? Можешь укусить меня, я не против. Сынмин представил это: вкус кожи и пота на своем языке, тяжело вжимающиеся в него пальцы Чанбина, заглушающие звуки, все еще вырывавшиеся из его груди, рваные стоны, которые невозможно было остановить. — Хён, хён, — проговорил он, выворачиваясь, словно желая сбежать от пытки чанбиновых пальцев. Ему едва удавалось узнать свой собственный голос. — Нет, мне нужно- нужно, чтобы ты трахнул меня, сейчас, ну, боже, хён- — Хорошо, — ответил Чанбин. Он звучал так серьезно, почти обеспокоенно. Кто угодно другой мог сейчас рассмеяться над Сынмином, над его отчаянием; именно по этой причине Сынмин не позволил бы себе чувствовать подобное с кем-то другим. — Я с тобой, хён с тобой. — Если бы ты был со мной, — выдавил Сынмин, стараясь сделать все, чтобы его голос не звучал сбито, измученно, — ты бы уже меня трахал. Это все-таки заставило Чанбина засмеяться; от его низкого смешка по телу Сынмина почти пробежала дрожь. Этот смех был хорошим, этот смех был- он попытался снова прикусить запястье, когда Чанбин выскользнул пальцами из него, не желая позволить себе проскулить, сжимаясь вокруг пустоты, но Чанбин все еще держал его за руку и не позволил ему этого. Звук разнесся в тишине между ними, такой позорно нуждающийся. — Мудак, — произнес Сынмин, когда наконец смог снова контролировать свой рот. — Самодовольный говнюк. — М-м, — протянул Чанбин, не соглашаясь, а просто давая понять, что обратил внимание на сынминово недовольство. Он перенес вес вперед, приподнимаясь на коленях, и принялся расстегивать ремень. Несмотря на том, что все это время Сынмин чувствовал грубую ткань его брюк на тонкой коже своих бедер, для него все равно было немного поразительно то, что Чанбин все еще был полностью одет. До этого самого момента он даже не расстегнул ремень. Его возбужденный член натягивал ткань брюк, теперь Сынмин это видел. Должно быть, все это время ему было неудобно, но он ничего не сделал, чтобы это исправить. Сынмин почувствовал яркое желание броситься вперед, расстегнуть замок и достать член Чанбина наружу, хоть немного помочь ему. Это чувство внутри него было отчаянным и непривычным даже спустя- недели, месяцы, что он испытывал его всякий раз, когда они с Чанбином занимались сексом. Неужели любовь была именно в этом? В том, чтобы открывать все новые и новые свои черты, части себя, о которых он даже не знал до того, как Чанбин позволил им проявиться? Он не двинулся с места, чтобы помочь Чанбину. Он лежал, наблюдая за тем, как Чанбин расстегнул замок на своих брюках и достал наружу член. Было лестно видеть его возбужденным настолько же, насколько Сынмин, хотя и не удивительно. Дело было не в том, что у Чанбина было либидо подростка — но его было куда легче возбудить, чем Сынмина. Или так было раньше. Сынминово тело слишком уж привыкало к возбуждению на его собственный взгляд. Чанбин снова тихо прогудел. Сынмин вскинул глаза и осознал, что его поймали за разглядыванием. Он отказывался смущаться, поэтому поднял бровь, глядя Чанбину в лицо. Чанбин по-мальчишески улыбнулся ему в ответ. Иногда Сынмин забывал, насколько молод был Чанбин — а потом он улыбался вот так, и осознание накрывало Сынмина с головой. Сынмин ожидал, что его возьмут так, на спине; с Чанбином это не было чем-то необычным: ему больше всего нравилось видеть сынминов взгляд. Но вместо этого Чанбин сказал: — Ты можешь немного повернуться на бок? — Его руки уже мягко склоняли Сынмина в нужное положение, и Сынмин поддался, недоумевая, но- что ж. Чанбиновы идеи никогда еще его не подводили. Смущали — возможно, но это было не одно и то же. Чанбин оседлал его бедро, а другую ногу подхватил под коленом. Когда он поднял руку, сынминова нога поднялась вместе с ней — и его ноги оказались раздвинуты шире, чем когда он был на спине. — Чего, — произнес Сынмин, а потом, осознав, что именно пытается сделать Чанбин, добавил: — Хён, насколько я, по-твоему, гибкий, я же не ебаный гимнаст. — Поверь мне, я очень хорошо это знаю, — с легкой насмешкой в голосе сказал Чанбин. Он не звучал так, будто этот факт мог остановить его от того, чтобы продолжить пытаться закинуть ногу Сынмина себе на плечо — только вот они уже пробовали подобное один раз: Сынмин был на спине, а его щиколотки были по обе стороны от чанбиновой головы, и им пришлось остановиться, когда у Сынмина свело ногу. Так что Чанбин не стал поднимать его ногу настолько же высоко — лишь достаточно, чтобы Сынмин почувствовал неожиданно приятное тянущее ощущение. — Откуда ты, черт возьми, взял эту позу, — проговорил Сынмин. Положение было довольно неловким: его бедра были повернуты так, что правая половина его тела была оторвана от кровати, но оба плеча лежали на матрасе. — Какое порно ты смотришь? — Смешно, что ты думаешь, будто у меня есть время смотреть порно, — сказал Чанбин. Он сжимал бедро Сынмина пальцами руки, которой подхватывал его под коленом — почти слишком сильно, но недостаточно, чтобы Сынмин запротестовал. На самом деле, от его хватки наверняка должны были остаться синяки, маленькие фиолетовые пятнышки там, где пальцы Чанбина вжимались в его тело, доказательства его силы на коже Сынмина. Сынмин всегда спал с людьми, которые были сильнее него. Это было скорее не предпочтением, а чем-то естественным; большинство людей были сильнее Сынмина, поэтому партнеры, которых он выбирал, особенно в его сфере деятельности, были сильнее него. Чанбин был первым человеком, чьи мускулы по-настоящему возбуждали его. Первым человеком, которому Сынмину иногда хотелось сказать держи меня крепче, прижми меня сильнее, не давай мне столько двигаться. Может быть, дело было в том, что Чанбина ему нужно было бы попросить. Чанбину никогда не пришло бы в голову использовать свое преимущество против него. Чанбин придвинулся вперед, а потом толкнулся бедрами так, что головка его члена коснулась ануса Сынмина, растянутого и влажного в ожидании. Сынмин прикусил щеку изнутри, чтобы не издать ни звука, отчаянно не желая позволять Чанбину это чувство удовлетворения, и вспомнил, как звучал его голос, когда он сказал Не кусай себя, не делай себе больно. Он сжал простыню в пальцах так крепко, что на мгновение ему показалось, что он может их порвать. — Хён, — сказал он, но вышел протяжный звук, почти стон. — Блять, я тебя убью. Чанбин засмеялся, хрипло и низко, и на этот раз, когда он двинул бедрами вперед, он, придерживая член свободной рукой, медленно, осторожно проник в Сынмина. Иногда он действовал не так медленно, иногда, когда он очень хорошо растягивал его, он мог скользнуть в его тело одним плавным толчком, словно пытаясь выбить вскрик из его горла. Осознание, что он может сделать так, превращало все в настоящую пытку: его заполняли так медленно, заставляя мучительно ярко чувствовать каждый сантиметр проникавшего в него члена. Он позволил голове упасть набок, желая прижаться ртом к подушке, чтобы приглушить свое сбитое дыхание. Но угол был неподходящим, и его выдохи хрипло и громко звучали в тишине спальни; ответом им становилось такое же тяжелое дыхание Чанбина. — Боже, — произнес он несколько мгновений спустя, — блять, Сынмин- Он едва оказался внутри Сынмина, как двинул бедрами назад, а потом снова вперед, скользя глубже в жар сынминова тела. Сынмин потянулся вперед, слепо хватаясь за руку, державшую его под коленом; если бы на Чанбине не было рубашки, то, как Сынмин впился в его кожу ногтями, было бы больно. Мелкими толчками Чанбин входил в него, медленно, сантиметр за сантиметром. Сынмин чувствовал- все. Материал брюк Чанбина на чувствительной коже его бедер, хлопковую ткань его рубашки под своей рукой, мягкость простыней под его телом, когда он метался по кровати, пока Чанбин раскрывал его. Это было такое странное, почти слишком яркое ощущение, и когда он повернул голову, чтобы взглянуть на Чанбина, он обнаружил, что еще одна пуговица оторвалась от его рубашки, и ее полы разошлись под его грудью, дразняще приоткрывая ее. Сынмин позволил голове утонуть обратно в подушке и мгновение спустя почувствовал прикосновение пряжки ремня на брюках Чанбина к своему бедру, когда тот наконец, наконец-то, проник в него полностью. Металл был холодным, шокирующе ярко контрастировал с разгоряченной кожей Сынмина; его пробрала дрожь. — А, а-ах, — без его воли вырвалось у него. — Ты сам сказал мне оставить одежду, — произнес Чанбин. В его голосе было слышно веселье, но и напряжение не укрылось от слуха Сынмина. Он не двигался, возможно, давая ему время привыкнуть, а возможно — просто желая поддразнить. — Хочешь, чтобы я вынул ремень, милый? Сынмин стиснул хватку на его предплечье. Другой рукой он сжимал в кулак простыни над своей головой. — Нет, — выдавил он. — Даже, блять, не смей. Повисла пауза; Чанбин осознал его слова и низко выдохнул. Понимал ли он, задавался вопросом Сынмин, понимал ли он на самом деле. — Хорошо, — сказал он. Он немного изменил положение, склонившись вперед, чтобы нависнуть над Сынмином, крепче держа его в своих руках, и начал трахать его по-настоящему. Этот ебаный ремень; с каждым толчком чанбиновых бедер он ударялся о кожу Сынмина, едва успевая согреться от тепла их тел. Он приносил легкую боль, смешивашуюся с удовольствием от члена Чанбина внутри него, от того, как он двигался в нем. Он знал, насколько открытым будет чувствовать себя полностью обнаженным рядом с одетым Чанбином, но не осознавал, какой открытой будет эта поза, как много она будет добавлять к этому чувству — потому что сынминов живот, его руки и грудь были полностью раскрыты под холодным воздухом спальни. Чанбин снова подхватил его поудобнее, и следующий его толчок пустил молнию по позвоночнику Сынмина. Он выгнулся на постели, не зная, пытается ли податься навстречу Чанбину или вырваться из его рук — в любом случае, он не мог двинуться с места, не мог ничего, лишь сбивчиво глотать воздух. — Я знаю, — сказал Чанбин. Он тоже едва дышал. — Здесь, да? — Он продолжил трахать Сынмина так — сильными толчками бедер, ударяя членом по его простате так, что сынминово тело казалось ему заполненным жидкой лавой. Его руки и ноги обмякли, и он хватался за Чанбина, заставлявшего его распадаться на части, лишь инстинктивно. Все между ними всегда было почти слишком. Эти ощущения всегда подходили слишком близко к тому, чтобы почти невыносимо захлестнуть Сынмина с головой. Он провел с командой Чана уже три года, но только в последний год, только с Чанбином чувство, будто все слишком хорошо, чтобы быть правдой, начинало пускать корни в его подсознании. Конечно, ему и раньше было что терять, особенно когда он позволял себе погрузиться слишком глубоко; но с Чанбином- все было куда серьезнее. К этой потере он не мог подготовиться, не мог защитить себя от нее. — Сильнее, — произнес он так требовательно, как только мог, когда ему казалось, что его язык немного отказывается работать. Чанбин был послушным; он крепче сжал его бедро и начал по-настоящему, по-настоящему трахать его. Сильно, не задумываясь о том, насколько хрупким мог быть Сынмин. Одним из (немногих) недостатков этой позы, однако, было то, что Чанбин никак не мог целовать его, не сломав одну из его ног. Это значило, что он не мог поцелуем заглушить звуки, вырывавшиеся из сынминова рта, и долгие минуты спустя Сынмин осознал, насколько он благодарен за стены, отделявшие его от остального дома, за толстый бетон над его головой. Стены в квартире были тонкими, между ними легко проникал звук. Здесь же было тише — и это было хорошо, потому что он издавал много звуков. — Хён, хён, — ахнул он, почти всхлипывая. Каждый толчок бедер Чанбина пронзал его тело электричеством, заставлял его подниматься вверх по матрасу. — Блять, пожалуйста, прошу- — Что, милый, — сказал Чанбин. Он звучал хрипло, так же разбито, как и Сынмин. — Боже, Сынмин, в тебе так хорошо, ты так хорошо звучишь, будь громче для меня, хоть немного, дай мне тебя услышать? Сынмин не мог позволить себе быть громче, не проверяя возможности бетонных стен этой комнаты. Каждый раз, когда он открывал рот, чтобы произнести хоть что-нибудь, отказать Чанбину, сказать что-то саркастичное, как мог бы обычно, ему не удавалось ничего, кроме сбитых стонов. Его мозг не работал. Внутри его головы был лишь туман, лишь ощущение члена Чанбина внутри него, вспышки электричества, которые пробегали по его телу, его собственный член, который тек смазкой ему на живот. А-ах, произносил он голосом, который он год назад ни за что не назвал бы своим, ах, блять, а-а, ах- Рука Чанбина заскользила по его бедру; их тела были такими влажными от пота, что он не мог больше его держать. — Вот так, — ахнул он; теперь он немного вжимался своими бедрами в сынминовы, словно желая растянуть их время в месте. — Вот- боже, милый, да, ты такой умница, такой хороший. Ты уже близко? Я хочу увидеть, хочу видеть, как ты кончишь для меня. — Мне- мне нужно- — Сынмин не знал, что: может быть, кончить, может, почувствовать губы Чанбина, может — скатиться с кровати и уползти подальше, чтобы не чувствовать этого больше; его кожи словно было недостаточно, чтобы все это поместилось внутри него. Его сердце колотилось, почти вырываясь из его глупого тела, и на месте его держала лишь плоть. Я люблю тебя, я люблю тебя, о, боже, блять, я люблю тебя- — Потрогай себя, пожалуйста, для меня, — проговорил Чанбин — это был не приказ, но самая нежная просьба. Как он мог звучать, как такой пьяный от любви дурак, в такие моменты? Неужели Сынмин звучал бы так же, если бы мог говорить? Наверняка да. — Кончи для меня, вместе со мной, я так близко, милый, так близко, хочу, чтобы мы кончили вместе. Безнадежный романтик, безнадежный дурак. Сынмин почувствовал, как из его глаз брызнули слезы, когда он сделал так, как попросил его Чанбин, потянувшись вниз рукой, в которой сжимал простыни, чтобы обхватить ей свой член. Ощущение оказалось почти слишком сильным; ему почти пришлось отпустить. Вместо этого он продолжил водить по члену рукой в такт толчкам Чанбина. — Да-а, — тягуче произнес Чанбин. — Вот так, да- ты такой идеальный, это так- твоя рука на твоем милом члене, ты такой красивый для меня, Сынмин- Сынмину удалось приоткрыть веки. Перед глазами у него плыло от слез, которые он изо всех сил сдерживал, но он видел, как смотрел на него Чанбин, как он наблюдал за движениями сынминовой руки на его члене. В тот момент что-то внутри него раскололось. Он чувствовал, что сейчас кончит, кончит быстрее, чем ожидал. Удовольствие подступало к нему волной, и от него он чувствовал себя на острие ножа. — Я сейчас- — ему едва удалось вдохнуть, чтобы произнести эти слова. — Хён, вместе- вместе, как ты сказал- прошу, пожалуйста- Чанбин проскулил, и Сынмин кончил, прогибаясь в спине и вскидывая бедра, изливаясь в свою руку и на живот. Все его тело превратилось во вспышку на ночном небе, но сперма на его коже была горячей, а оргазм все тянулся и тянулся — Чанбин толкнулся в его сжимавшееся тело один раз, второй, и кончил тоже. На его животе было мокро, внутри него — тоже; от того, как Чанбин кончил в него, он чуть не сошел с ума. В прошлом он всегда настаивал на презервативах, не желая иметь дело с беспорядком, а особенно — с любыми заболеваниями, которыми мог бы заразиться. Ему хватало и того, как часто у него случались простуды. Иногда они все еще пользовались ими, когда приводить себя в порядок было слишком неудобно, но Сынмин был рад, что между ними все было вот так. Грязно, по-настоящему. Его рука коротко сжалась вокруг его члена — ощущение гиперстимуляции было почти приятным — и отпустил, дрожа на кровати. Он не слышал ничего, кроме собственного дыхания и тяжелых вздохов Чанбина над ним. Его глаза были закрыты, и ему не хотелось открывать их снова. Тишина между ними растянулась. Чанбиново дыхание успокоилось. Сынмину это все еще не удавалось. Удовольствие бледнело, и за ним приходило привычное чувство- уязвимости, и он снова становился тем человеком, которым был обычно, к нему возвращались его стены и границы. Иногда ему нужно было время, чтобы все стало как нужно. Иногда ему хотелось, чтобы это не происходило немного дольше, хотелось остаться вот так, рядом с Чанбином еще немного. Может быть, это было неважно, потому что Чанбин всегда видел сквозь всю его броню, но- он все равно этого хотел. Наконец Чанбин шепотом проговорил: — Сынмин? Все хорошо? — М-м, — сумел выдавить Сынмин. — Я выхожу, хорошо? — М-м, — повторил Сынмин. Чанбин был осторожен, его руки нежно касались сынминовой кожи, но Сынмин все еще чувствовал, как его пальцы сжимали его тело. Как ныли следы от них. Он сконцентрировался на этом, чтобы отвлечься от чувства пустоты внутри, когда Чанбин выскользнул из него. Но, по крайней мере, когда он сделал это, позволив ноге Сынмина опуститься на матрас, ему удалось лечь на спину, снова разведя бедра вокруг Чанбина. Сперма медленно вытекала из него, и он устроил бы истерику из-за того, что сейчас испачкает простыни — только вот, честно говоря, он и сам кончил прямо на них. Когда-то в прошлом он обязательно поменял бы их, прежде чем уснуть. Когда-то в прошлом он не позволил бы никому остаться с ним на ночь. Чанбин улыбнулся, глядя на него сверху вниз, румяный и явно довольный собой. Сынмин протянул руки вперед в молчаливой просьбе, и Чанбин склонился вперед, оперевшись о постель рядом с головой Сынмина, так, чтобы они могли поцеловаться. Сынмин обнял его лицо руками, держа его голову на месте и целуя его по-настоящему, как этого хотел, возвращая все упущенные поцелуи. Примерно минуту спустя, когда Сынмин не отпустил его, он почувствовал, как Чанбин улыбается в его губы. — Милый, — проговорил он в поцелуй, и Сынмин позволил своим рукам упасть на постель ладонями вверх. Его колени все еще вжимались в бедра Чанбина, и он наверняка пачкал его брюки спермой. Наверняка эти брюки можно было стирать только в химчистке. Может быть, Чанбин мог просто выбросить их вместе с этой бедной рубашкой. — Хён, — пробормотал он. — Ты останешься на ночь? — М-м, — протянул Чанбин; он снова склонился вперед и поцеловал Сынмина. — Да, — сказал он. — Я останусь с тобой. — Хорошо, — сказал Сынмин. Он чуть поерзал на кровати, а потом каким-то образом выбрался из объятий Чанбина и поднялся на ноги. — Можешь поменять простыни, пока я привожу себя в порядок. Они в верхнем ящике. Чанбин посмотрел на него, распахнув рот. Сынмин, с присущей себе расчетливостью, победоносно улыбнулся ему, а потом повернулся и скользнул в свою маленькую ванную, прямо перед тем, как Чанбин воскликнул, слишком громко для этой крошечной комнаты: — Ким Сынмин! Но Сынмин уже закрыл дверь. Он прижался к ней спиной; его кожа покрылась мурашками от холода, его губы опухли, а живот был липким от спермы. Он рассмеялся, громко, вслух, зная, что Чанбин это услышит, и даже не пытаясь это скрыть. Он не стал притворяться, что ничего не было. Просто- смеялся.