Религия Двоих

От зимней Рамы — потянул

Смертельный Холодок —

Как будто кто-то там шепнул —

«Спасайте ваш Цветок» —

Но можно ль то, что рождено,

От смерти уберечь —

Сражались мы — как Моряки —

Но побеждала — Течь —

Боролись мы — за свой Цветок —

А он бледнел и чах —

Согреть его мы не могли

И в солнечных лучах —

Хотели — собственным теплом —

Прикрыть от Сквозняка —

Но этот узкий — скользкий Змей

Повсюду — проникал —

И гнев тогда нас обуял —

И мы решили — вспять

Прогнать жестокого Врага —

И в логово загнать —

Мы кляли Жизнь — мы кляли Смерть —

Ничто не помогло —

Всех океанов и морей

Безбрежней — это Зло —

Эмили Дикинсон

1750 год — Я буду ненавидеть тебя вечно.       Эти слова причиняли физическую боль. Закрыв глаза, она представила это. Одна секунда этой ненависти была невыносима, а целые века были неслыханными. Этот вариант событий преследовал Рио все девять месяцев, и надежда на счастье с ребенком и любимой ведьмой угасла, как последние удары сердца умирающего, быстро и внезапно.       Агата неосознанно поглотила из ребенка всю магию, поддерживавшее его жизнь, когда он сформировался. Даже если бы Агата не сделала этого, Смерть не может породить Жизнь. Любые шансы были растоптаны. Он собирался родиться мертвым, и Рио не смогла бы заставить себя сказать Агате об этом. Это ее уничтожит. — Я могу предложить только время.       Она никогда не делала подобного, и Рио чувствовала, что это дорого обойдется. Души проклятых начали шептаться за ее спиной. Рио ненавидит души проклятых. — Сколько времени?       Ответа на вопрос она не имела, шепот душ превратился в крик.       «Ребенка не должно существовать, он должен умереть!»       Рио ушла, и забрала с собой души проклятых, и пока крик отчаяния вырывался из горла, снося на своем пути все живое, словно ураган, души продолжали кричать вместе с ней.       Шесть месяцев преследования проклятых душ чуть не свел ее с ума, все это время, вдали от Агаты и ребенка, которого она не видела, казался целым веком.       Летняя ночь в лесу, где деревья закрывали любой источник света, была темной, и Смерть зажгла зеленый огонь, приближаясь к спящей фигуре женщины и ребенка, которого та обнимала.       «Забери его душу»       Глаза малыша открылись, и шепот вдруг стих, Рио показалось, что она смотрит в собственные глаза, такие же карие и глубокие. Рука малыша поднялась к летающему огню, и он улыбнулся своей беззубой улыбкой, смотря прямо на Рио, и души разбежались, словно увидев ангельский свет. — Ты пришла забрать его? — знакомый голос проснувшейся ведьмы прорезал тишину. Агата села к ней спиной, прижав к себе малыша, лицом к себе, лицом к Рио. — Я не хочу этого делать, — Рио вздохнула и села спиной к Агате, она не может выдержать того, как их ребенок любознательно бегает своими невинными глазами по ней, по огням и листьям деревьев. — Но ты должна, — Агата хотела, чтобы голос прозвучал безэмоционально, но Рио слышала слезы.       Николас Скрэтч. Имело смысл, никакой связи с печально известными родителями. Его душа была такой, какая обычно бывает у детей, сотканное из ярчайших звезд, в отличие от его матерей. Воркование Николаса было лучше ангельского пения для ушей Рио, после месяца терзания проклятыми. Маленькие ручки тянули Рио за волосы. — Ты ему нравишься, — прошептала Агата. — Я тоже его люблю, — слеза катилась по щеке, а воркование продолжалось в тишине, пока многочисленные зеленые огоньки освещали лес.

***

      Агата не давала Смерти время, чтобы поддаться голосам проклятых, забирая жизни ведьм. Рио знала, что она искала способ защитить Николаса.       Как и говорила Рио, Агата не была как Эванора. Агата не предпочла бы спасение ковена своему ребенку. Она была готова истребить все ковены, чтобы спасти своего ребенка.       Тем не менее, Рио всегда знала, где ее сын. В Ники была частичка души Рио, и с течением каждой минуты, она ощущала, как та тянется к Смерти, нестабильно вибрируя, рискуя расколоться. Рио бы хотелось отдать всю свою душу, которая не должна была существовать, ему, если бы это позволило ему жить. Но это перестало зависеть от нее, когда он вышел из чрева. — Вернитесь домой, — умоляла Рио, опустившись на землю, покрытую первыми снежинками зимы, — Я оставлю вас, если ты хочешь, но ты не можешь всю зиму бежать по лесам с Николасом. — Я не могу впустить Смерть за порог, — Агата укачивала Ники на руках, она выглядела измотанной, малыш не переставал плакать из-за режущихся зубов, — Но я бы хотела, чтобы моя Рио была рядом. — Я бы тоже этого хотела, — она выдохнула от облегчения, свет словно просочился из глубокой пещеры.       Души проклятых оставались за защитным барьером, когда она могла возвращаться домой к своей жене и ребенку. За закрытыми дверьми ее сердце возобновляло свою работу, и Рио могла жить, когда слышала мелодии колыбельной или смех младенца.       Прошло несколько недель, прежде чем Агата позволила взять Ники на руки. Держать это хрупкое тельце и ощущать биение его маленького сердца было самым человечным, что Рио испытывала за все время. Несмотря на легкость, казалось, что она держала все важное, что есть во Вселенной. Глаза Николаса озарились узнаванием, а ручки потянулись к ее волосам. Все тепло, исходившее от него, проникало под кожу, согревая до костей. Это был ее сын, их с Агатой ребенок, носивший в себе их кровь и частички душ, самых сокровенных и чистых.       В эту реальность мягко вошла Агата, накрыв ладонью щеку Рио, глаза первой были наполнены всепоглощающей любовью, которую Рио еще не видела. — Я так сильно вас люблю. Любовь Рио к ним двоим — фундаментальная константа мира. Она не может быть подвержена изменениям, и зависеть от обстоятельств и времени. Где бы они ни были, что бы ни случалось, она останется неизменной величиной, определяющей всё вокруг. Агата и Николас — та точка отсчёта, от которой строится реальность Рио. Это было единственное что Рио могла знать точно.       Эту хрупкую гармонию, когда Рио пела колыбельные на испанском у кроватки сына и оставляла рядом ветки лаванды, чтобы успокоить, когда Агата смотрела на нее с тоской и привязанностью, нарушил разговор, которого они избегали все это время. — Я не знаю, когда это время закончится, Агата! — отчаянно произнесла Рио, все внутренности похолодели от мысли лишиться этого, — Я должна это сделать, когда нибудь. Я Смерть! — Прости, — Агата отводит взгляд в сторону, выглядя преданной и обнимает себя за плечи, скрываясь от холода террасы или от нее, — Я думала ты просто Рио.       Эти слова бьют как пощечина, она отшатывается, хотела бы Рио забыть ту часть себя, которая угрожает всему счастью, что у нее есть, и сделать так чтобы эта часть исчезла.       Так проходит время, Смерть оставляет коттедж, наполненный детским смехом, когда всплывает ее сущность, и возвращается, когда существование вдали не покажется невыносимым. — Мамочка, mira, — мальчик указал на свое построение из песка.       Они вдвоем сидели возле озера, в пределах видимости Агаты, занимавшейся поисками чего-то в своих гремуарах на террасе. Она не увидела необходимости просвещать Рио в свои поиски, тем не менее последняя была просто рада провести время со своим сыном. — Qué pasa, cariño? , — Рио улыбнулась ему, слегка прищурившись от яркого солнца. — Это кролик, мамочка, — он указал на длинные уши на своем построении, — Como mamá. — Lo estás haciendo muy bien, hijo.       Агата не возражала, что Рио часто говорила с Ники на испанском, даже если тот иногда путался, смешивая слова на разных языках. Ему было всего три года, но он уже был таким смышленым и любознательным, как его мама.       Ники улыбнулся, показывая свою щербинку между зубов, прямо как у Рио. Боги, где была Агата, когда они зачали его. Мальчик заправил длинные пряди темных волос за уши, чтобы они не мешали. Ники протестовал, когда ему предложили отрезать волосы, и они решили оставить все как есть. Рио думала, что его волосы будут волнистыми, как у Агаты, но они были как у нее самой. — Мамочка, можно мне фамильяра? — вдруг спросил он. Николас сел прямо, скрестив ноги и сложив руки вместе. Он выглядел предельно серьезно для своего трехлетнего возраста, его лицо было точно таким же, как у Агаты, когда та хотела чего-то, — У мамы есть кролик.       Рио смущенно прочистила горло, чтобы объяснить, как все утроено у ведьм, и что им позволяется приобретать фамильяров только по достижении семи лет, когда у них должны начать проявляться магические способности. К тому же, Рио была не уверена, что эта магия проявится в нем, она чувствовала только ту магию, которая поддерживала в нем жизнь. — Кого бы ты хотел, душа моя? — Рио услышала голос своей жены за спиной, и обернувшись, она увидела, как та идет к ним, с нежной улыбкой на губах. — Но… — Ведьмам рекомендуется заводить фамильяров в семь лет, это не значит, что они не могут сделать это раньше, — перебила ее Агата, вздернув бровь, показывая, что это не подлежит обсуждению.       «Он должен прожить полную жизнь, познать все прелести мира, я не знаю никого, кто заслуживал бы этого больше, чем он» — сказала вчера Агата, смахивая слезу с щек, после того, как они уложили Ники спать, — «И пока я не найду способ спасти его» — непроизнесенное «от тебя» звенело у Рио в ушах, причиняя боль, — «У него будет все, чего он хочет». — Хочешь ворона или волка? — продолжила Агата, — Или может мышку? — Я хочу козлика, мама, — Ники вскочил на ноги, восторженный предстоящему событию.       Они замерли, услышав желание сына. Неделю назад они ходили в деревню, чтобы Ники развеялся и тогда, увидев пасущихся овец и коз рядом с деревней, он был так очарован, но Рио не могла представить, что он захочет себе одного. — Отлично, — Агата хлопнула в ладоши, — Завтра полнолуние, и мы призовем тебе козлика.       Рио потратила весь оставшийся день на то, чтобы объяснить Агате, что рисковать тем, чтобы расколоть душу их сына ради помещения в фамильяра — плохая идея, и на то, чтобы найти идеального маленького козлика у фермеров. Фальшивый ритуал призыва фамильяра прошел успешно, а Ники был безмерно счастлив своему новому другу.

***

      Облитая кровью луна возвышалась на небе, на клочке заросшей цветами земли у скалы стояли две женщины и их сын. Их не отвлекали ни волны, точившие камни, ни вой лесного народа, исходивший из леса.

Приди ко мне, любовь моя!

С тобой вкушу блаженство я.

Открыты нам полей простор,

Леса, долины, кручи гор.

Мы сядем у прибрежных скал,

Где птицы дивный мадригал

Слагают в честь уснувших вод

И где пастух стада пасет.

      Белые платья, женщин вспыхнули красками, глаза горели, а их четырехлетний сын протянул к ним цветочные венки. Венки были красивыми, простыми, сделанными из ромашек, одуванчиков и лютиков. Ники вызвался сделать это для них, чательно скрывая свою работу до начала ритуала.

Приди! Я плащ украшу твой

Зеленой миртовой листвой,

Цветы вплету я в шелк волос

И ложе сделаю из роз.

Тончайший я сотку наряд

Из шерсти маленьких ягнят.

Зажгу на башмаках твоих

Огонь застежек золотых.

      Ники ждал церемонию так долго, и восторг, вместе с зелено-фиолетовой магической спиралью отражался в его глазах, устремленных на небо. Его матери упали в объятия друг друга на небе, их пояса из плюща обвились вокруг талии, соединяя их вместе. Янтарные пуговицы блеснули на свету, на секунду ослепляя его, и этого момента хватило, чтобы он не заметил, как оказался между их телами, когда они приземлились.

Дам пояс мягкий из плюща,

Янтарь для пуговиц плаща.

С тобой познаю счастье я,

Приди ко мне, любовь моя!

Для нас весною у реки

Споют и спляшут пастушки.

Волненье сердца не тая,

Приди ко мне, любовь моя!

      Ники обнял своих матерей, и в порыве нежности, они все споткнулись, но Рио позаботилась о том, чтобы они упали в мягкое ложе из роз.       В голове Агаты мелькнула мысль, что такой счастливой как сейчас она никогда не будет. Когда сердце ее любви, появившееся из-за нее и зеркально отражавшее ее собственное, билось под одной рукой, и сердце ее жизни, плод их единения, билось под другой.

***

      Мальчик неистово бегал по полю, и пух из одуванчиков кружил за ним следом, — Полегче, пчелка, — Рио, наконец, догнавшая его, словила его и закружила вокруг себя, звон его смеха наполнил летний воздух счастьем. Она резко остановилась, когда Ники начал кашлять.       Рио усадила его на землю, пытаясь успокоить его кашель, его кожа побледнела, и ей пришлось с ужасом ждать, пока все не пройдет. Это стало происходить все чаще и чаще, а Рио чувствовала себя все беспомощнее. Его душа взывала к ней все сильнее.       Мальчик вновь оживился, предлагая продолжить игру, но Рио осталась сидеть на месте. Ей хотелось, чтобы земля поглотила ее, дабы ей не пришлось видеть, как ее сын умирает, и ей придется сопроводить его душу туда, куда она не должна была попасть еще долгие годы. — Recoge flores para mamá, mi querido. — А какие цветы ты любишь? — невинно спросил Ники, оглядывая цветы в поляне. — Не для меня, mi vida, для мамы. Она любит азалии.       Рио погрузила руку в почву под ногами, заставляя вырасти цветы поблизости, чтобы ему не пришлось бегать.

***

      Ники все чаще просился к своей матери, а Агата пыталась убежать с ним куда угодно, лишь бы подальше от Рио. Мальчик становился все бледнее, приступы кашля чаще беспокоили, и тени, залегшие под его глазами становились лишь темнее. — Моя мать ждет меня.       И он убежал. Агата застыла, страх сковал ее конечности, и она силой заставила себя очнуться, чтобы последовать за ним. Вздох облегчения, все чаще преследовавший ее каждый раз, когда он открывал глаза по утрам, сорвался вновь, когда она нашла его. У него больше не было сил убегать, поиск той силы, которая защитила бы его от нее теперь казался бесполезным. Агата обняла Ники крепче обычного, погружаясь в сон под мелодию лесной музыки.       Сны Агаты были лишь пережитыми воспоминаниями, и сегодняшний сон включал в себя лишь самые счастливые, что было впервые. Без объятий Рио ей снились кошмары.       Агата медленно открыла глаза, надеясь услышать тихую мелодию, которую ее сын подпевает под нос, что он иногда делал, когда просыпался раньше нее. Но Ники все еще лежал в ее объятиях. — Ники? — тихо позвала она, уже составляя план на утро. Они соберут ежевики на краю леса и украдут немного хлеба на завтрак. — Ники? — Агата повысила голос, он вчера был так слаб, следовательно уснул крепко. — Ники?! — ему просто сниться сон. Наверное, такой же приятный, как и Агате этой ночью, раз ему так сложно проснуться. — Ники!       Умерли двое. Больше не дышал лишь один из них.