Гроза в тумане

- Ах, какая сегодня красивая луна! – томно вздохнула Цао Цинъсяо, супруга министра Лао, обмахиваясь веером и отпивая немного сливового вина. Полтора десятка женщин, жен самых высокопоставленных вельмож и знати, собрались в поместье гуаньлутина Цзиня, чтобы полюбоваться полнолунием, насладиться чаем, попить вина и поболтать. - Погода нынче нас балует, дождей вволю, но и солнце греет, а уж ночи какие теплые! - подхватила Мэй Ли, супруга Цзиня, хозяйка, предлагая гостьям ореховое печенье. Пухлая Лу Цзы, молоденькая жена Чжэн Пинъюня, чиновника ванфу, известная сплетница, едва прожевав печенье, зачастила: - Все слышали, что Су гогун наложницу привел? И главное, когда? Едва жена его к родственникам уехала! Все женщины закивали и, предвкушая сплетни, придвинулись поближе друг к другу на скамьях, расставленных в большой беседке. Грех не посплетничать о тех, кто то и дело привлекал внимание. Су гогун в свое время немало барышень в смятение привел и немало барышень оскорбил невниманием. Госпожа Цзян Ли тех же барышень смертельно обидела в Школе Ясного ума, когда ее, десять лет в Обители добродетели проведшую, обвиняемую в убийстве брата и покушении на мать, и в расчет не брали, а она победила на экзаменах и в императорский дворец на торжественный пир попала. Постоянные разбирательства на высочайшем уровне, связанные с именем второй барышни Цзян, их внезапный брак (кто вообще ожидал, что Су гогун женится в ближайшие годы, да притом на воспитаннице монашек?), отъезд князя на северные границы на следующий же день, длительное отсутствие, в течение которого супруга его только в сопровождении старого генерала Сяо выходила – все это вызывало жгучий интерес и рождало сплетни и домыслы. - Говорят, она не сама уехала, а он ее прогнал! – почему-то оглядываясь по сторонам, прошептала Лу Цзы.    Дамы округлили глаза. - Почему? – спросила Дун Саньли, спокойная уравновешенная жена дучаюаня Чжао Ци. - Говорят, она родить не может! – подхватила Цао Цинъсяо, — вот Су гогун ее и прогнал! - Мало времени прошло, чтобы судить об этом. Всему свой черед. А вы откуда узнали? Неужто целитель ее рассказал? – покачала головой Дун Саньли. Цао Цинъсяо, не смутившись, отмахнулась от нее. - Об этом всем известно! Жена дуюйши Пэна, некрасивая настолько, насколько злоязычная, сладким голосом вставила: - У некоторых дети не сразу появляются. У вас самой сынок только через семь лет родился. Вы же рассказывали, как в буддийские и даосские монастыри ездили, молитвы читали. У Цао Цинъсяо аж подвески на шпильках затрепетали от возмущения. - Мне еще в детстве гадатель предсказал, что дети будут, когда мне двадцать пять лет исполнится. А по монастырям мы ездили, потому что у супруга моего матушка болела. Мы за нее молились! Несколько женщин спрятали усмешки, другие закивали, хотя все знали, что Цао Цинъсяо смогла забеременеть только после чудодейственной пилюли, которая была изготовлена в далеком даосском монастыре в Сычуане. - Говорят, что Су гогун дни и ночи со своей наложницей проводит, – вновь вступила в разговор Лу Цзы, жуя засахаренную хурму, отчего ее щеки тряслись как у бурундука, - а сама она красавица, каких даже в императорском гареме нет! - Так ведь она лицо скрывает? Что это за красавица, которая миру свою красоту не являет? – ревниво подняла брови изящная, утонченная и очень красивая жена ланьчжуна Бяо, Гао Байлу. - Давеча Су гогун ее куда-то отвозил, ветер вуаль откинул, и сын уличного торговца рассмотреть ее успел. Всем потом разнес, что эдакой красоты в жизни не видел, - зачастила Лу Цзы. - Верить словам уличного торговца? – поморщилась Гао Байлу. - Можно судить да рядить, но такова уж наша доля – смотреть, как супруг наложницу привечает, - вздохнула Дун Саньли, - если правда все то, что говорите, госпожа Цзян Ли в незавидном положении. Су гогун и вправду может ее к отцу отправить. Цзян Юаньбай нынче никакого поста не занимает, и пусть репутация у него безупречна, и император ему благоволит, но влияния у него мало.     Гао Байлу, Цао Цинъсяо и хозяйка дома Мэй Ли, открыто недолюбливавшие госпожу Цзян Ли, поджали губы и злорадно переглянулись. - А еще говорят, что она к своему двоюродному брату, господину Е, чересчур любезна, – понизив голос, сообщила Мэй Ли и тонко усмехнулась, - он ведь красавец, ученый, богач, император так его ценит, что сразу же четвертый ранг присвоил. Глаза большинства женщин округлились. - Да как же это возможно? Неужто она с братом прелюбодействует? Может быть, поэтому Су гогун ее выслал? – жадно спросила жена дуюйши Пэна. Мэй Ли, наслаждаясь всеобщим вниманием, изящно пожала плечами и отпила чай. - Кто знает этих барышень, воспитывавшихся в Обители добродетели, настоятельницу которого в бесстыдном распутстве обвинили?   Женщины начали возбужденно перешептываться, а Дун Саньли, которой надоели эти сплетни, решительно встала и откланялась. *** Она вернулась домой незадолго до полуночи, усталая, с шумящей головой от выпитого вина. Навестила спящих детей, полюбовавшись на них – круглощеких, хорошеньких, сладко посапывающих. Супруг ее, конечно же, был у своей наложницы, очаровательной, с фарфорово-белой кожей и пухлыми капризными губками. К ее несчастью, когда между семьями было договорено об их браке, никто из семьи Дун не знал, что у молодого господина уже имеется связь с некоей женщиной низкого происхождения. Господин Чжао привел ее в качестве наложницы, едва Дун Саньли вошла в его дом как жена. Но к ее счастью, наложница была глупа и, наслаждаясь вниманием ее супруга и подарками, которые он часто дарил ей, она не претендовала на власть в доме. Пока служанка снимала ее украшения и помогала готовиться ко сну, Дун Саньли размышляла о супруге Су гогуна и тех ядовитых слухах, которые мусолились сегодня. Ей было жаль эту молодую женщину. Дун Саньли приходилась дальней родственницей Су гогуну. Она помнила их неожиданную свадьбу, на которой была высшая знать, то и дело перешептывавшаяся и подсчитывавшая количество свадебных даров от императора. Она видела, как сияли из-за веера глаза невесты, обращенные на статного жениха в алых одеждах. Приметила, как крепко тот сжал ее руку и они, переглянувшись, слаженным движением перешагнули положенное по традиции седло. Ее тогда поразило, насколько мягким и счастливым выглядел обычно холодный и надменный князь. Сама она тогда тоже готовилась к свадьбе и была полна трепетного предвкушения. Но увы, брак не оправдал ни одной ее надежды и поверг в крах все мечты. Единственной ее радостью стали дети – дочь и сын. Они дали ей статус госпожи дома Чжао. Она знала, что муж перед друзьями хвалится своей мужской силой и ее плодовитостью – она сумела зачать, выносить и родить сразу двоих здоровых крепких детей. Женщины ее семьи славились не красотой или талантами, а чадородием, и их охотно брали в жены и наложницы куда более знатные и влиятельные семьи. Она подозревала, что именно потому и ее свекор, происходящий из высокопоставленной семьи чиновников не ниже пятого ранга, сделал брачное предложение ее отцу.    Женщина вздохнула, снова обратившись мыслями к супруге Су гогуна. Так ли сильно болит ее сердце, как болело у самой Дун Саньли, когда она наблюдала, как всего лишь через несколько дней после свадьбы в боковые ворота поместья проходит другая женщина? Как ей жить с этой болью в кругу клеветников и сплетников? У госпожи Цзян Ли было много недоброжелателей. Госпожа Мэн Хунъцзин, дочь генерала Мэна, нынче супруга синьцзюня Чао, и жена князя Чжоу поливали ее грязью, едва речь хоть как-то касалась семьи Цзян. Им вторили многие барышни и жены чиновников. Но самой Дун Саньли не нравились ни Мэн Хунъцзин, ни женщины на сегодняшнем празднике, но нравилась Цзян Ли. Молодые женщины встречались несколько раз на праздниках, беседовали, и Дун Саньли приметила ее ум и остроумие, тонкий вкус, сдержанный характер, благожелательный настрой. Зачем Су гогун не бережет такое сокровище? Почему мужья так холодны к женам и приводят в дом других женщин, заставляя жен увядать, как цветы на осеннем ветру?    В окно светила полная луна и Дун Саньли, лежа на круглой шелковой подушке, не замечала, как катятся по ее щекам горькие слезы.        *** Этой же полной луной в далеком Луяне любовалась богатая семья Е – Е Минъсюань, его супруга, госпожа Чжоу, и их дочь, Е Цзяоэр. Дневные дела были переделаны, торговые дела в лавках шли успешно, брат Е Минъсюаня, Е Минъюй, прислал письмо, что возвращается с богатым караваном и через пару дней будет дома. Все члены семьи были здоровы и счастливы. По крайней мере, так думали Е Минъсюань с женой, щелкая свои любимые тыквенные семечки. Но их дочь, при свете лампы читавшая письмо от двоюродного брата из столицы, хмурилась и делалась все сердитей. - Что там, Цзяоэр? Что наш Е Шицзе пишет? – благодушно спросил ее отец, обмениваясь улыбками с женой. Дочь молча передала ему письмо. По мере того, как Е Минъсюань читал, его брови поднимались все выше, а выражение лица становилось все удивленней. - Да как же это? – спросил он недоуменно, в свою очередь передавая письмо жене. Та, прочитав, закатила глаза. - Все вы, мужчины, одинаковы, что князья, что торговцы, что конюхи! Так и норовите как можно больше красавиц себе в дом притащить! - Дорогая, но ведь я никого, кроме тебя, в дом не приводил! – возразил ее муж, на что женщина выразительно вздохнула и покачала головой. - Только потому, что я тебя, Е Минъсюань, прибила бы, а потом повесилась и этот грех на тебе был бы! И ты и в следующей жизни от меня не сбежал бы! Их дочь стукнула кулачком по столу. — Вот уж от Су гогуна не ожидала! Он же с А’Ли глаз не спускал, на руках ее носил! Поэтому, отец, не хочу я замуж выходить! Если даже Су гогун наложницу завел, то уж про других и говорить нечего! А то вот выйду замуж, а потом муженек в дом лису девятихвостую введет и богатство наше по миру и пустит! - Ай, ну что ты говоришь, Цзяоэр, - махнул на нее рукой отец, - не всякий муж ведь наложницу заводит. Вот давеча семья Ло к нам приходили. У старшего господина никакой наложницы и нет. А молодой господин Ло и ученый, и обходительный, и собой хорош. А ты на него даже не посмотрела, негодница. - Так у них денег на наложницу нет, - фыркнула Цзяоэр, - всем известно, что разорены они вчистую. А молодой господин Ло шелк цзюань от шелка цзянь не отличает. Нет уж, спасибо, батюшка. - А’Ли сейчас у семьи Цзян? – спросила ее мать, подперев рукой подбородок, - и верно. Напиши ей, Цзяоэр, пусть потом к нам приезжает погостить. Отвлечется хоть. - Напишу, матушка, обязательно напишу, - пообещала Цзяоэр.    *** Эта же полная луна светила в окна относительно небольшой, пышно обставленной комнаты в императорском дворце – личного кабинета императора Хун Сяо. Холодное лунное сияние смешивалось с теплым желтым огнем многочисленных светильников. Курились тонкие благовония, дымок от которых завивался узорами, словно танцевали в лунном свете невидимые духи. Двое мужчин – сам император и Су гогун – сидели в деревянных креслах, а между ними на небольшом квадратном столике лежала доска вэйци. Ситуация складывалась неприятная для Су гогуна, практически все его черные пешки были окружены. Подперев руками подбородок, князь раздумывал над следующим ходом. Император внимательно наблюдал за ним. - Слухи о том, что в твоем поместье происходит, даже до дворца дошли, - наконец нарушил он тишину, - поговаривают, что ты супругу свою выгнал, а наложницу хочешь женой взять. Министр ритуалов доклад сделал. Су гогун приподнял бровь и взял из нефритовой пиалы несколько черных пешек. - Болтают люди чепуху, - отозвался он, - Вашему Величеству зачем ее слушать? А министру ритуалов за своей семьей присматривать следует. Четвертую дочь его не раз на улице без сопровождения замечали. Он поставил пешку. - Ты все хорошо продумал? – спросил император. Князь выставил еще три пешки, чем заставил своего противника внимательно глянуть на доску. - Все идет как нельзя лучше, - заверил он, и на его губах скользнула привычная усмешка. - Ты не меняешься, Сяо Хэн, даже женившись, - покачал головой император, - методы твои насколько действенны, настолько и неоднозначны. Ты знаешь, что я высокого мнения о твоей супруге и за ее благополучие тревожусь. Если бы все мои министры и чиновники ее умом, решительностью и преданностью обладали, мне бы оставалось только жизнью наслаждаться да указы не глядя подписывать. - Когда вы так говорите, Ваше Величество, я начинаю опасаться ваших намерений. Уж не хотите ли в свой гарем ее заполучить? – голосом, подобным обернутому в мягкий бархат мечу, протянул князь, на что император расхохотался. - Успокойся, успокойся. Если б я раньше знал, что в доме моего наставника есть девица, такими достоинствами обладающая, я бы, конечно, ее сразу после праздника шпильки в гарем ввел. Но ты меня опередил. После того, через что вы с ней вместе прошли, вряд ли барышня моей воле и приказу отца подчинилась бы. Скорее всего, она от такой чести сбежала и пришлось бы тебе ее опять по горам и монастырям искать. Князь учтиво склонил голову, но бросил быстрый испытующий взгляд на императора, замеченный тем. - Верь мне, Сяо Хэн, - уже серьезно сказал Хун Сяо, - я действительно за тебя и твою супругу беспокоюсь, но мне и в голову не придет на нее посягать. Ты мой единственный друг, почти брат, тебе я обязан жизнью и троном. И я готов в ад отправиться, если даже тень такой мысли мне в ум придет. Напряженное лицо князя слегка расслабилось, он вздохнул и откинулся на спинку кресла. - Она – это то, на что я никогда даже не смел надеяться. Старый генерал называет ее «благословением нашего дома», и я в кои-то веки с ним согласен. А наложница… что ж, пусть слухи живут своей жизнью.     *** Князь вернулся домой за полночь. Управляющий Чэн Бо ожидал его и, пока он менял одежды на домашние, обстоятельно пересказывал произошедшее за день. - Госпоже двора «Небесной благодати»… – толстяк запнулся, - господин, как же ее звать? Уже сколько дней прошло, а вы нам ее имя так и не назвали. Князь, завязывавший завязки нижнего ханьфу, на мгновение остановился, подумал и ухмыльнулся.    - Лимао. Госпожа Сяо Лимао. - Госпожа Сяо Лимао? – удивленно переспросил толстяк, но, увидев выражение лица князя, с поклоном зачастил, - госпоже Сяо сегодня нитки для вышивки и пяльца доставили, и еще цветов добавили на клумбы - все, как вы и велели. Госпожа через служанок своих поблагодарила. Князь, прикрыв глаза, задумался. - От Чжао Кэ не было вестей вечером? Чэн Бо невольно съежился. Чжао Кэ был частью жизни князя, о которой мирному толстяку-управляющему, ни разу не нарушившему закон, очень не хотелось что-либо знать. - Нет, Ваша светлость. Князь встал и вышел из своего кабинета. Чэн Бо, проводив, убедился, что тот опять направился в третий двор, и сокрушенно покачал головой. - Опять к ней пошел. Ох, что будет, когда наша госпожа вернется? - бормотал он себе под нос, возвращаясь в свою комнату во дворе прислуги, - бедная наша госпожа, за что ей это? И ведь такая вульгарная эта госпожа Сяо, столько нарядов накупила, столько золота и нефрита на ней, меры не знает! Не то что наша госпожа, такая утонченная, изысканная, элегантная! А князь и днем, и ночью оторваться от этой не может. Неужто первый сын семьи Сяо от наложницы родится? Охо-хо-хо… *** При виде князя две служанки, стоявшие у дверей спальни, поклонились и тихо постучали. Когда двери открылись, и князь шагнул за порог, служанка, стоявшая у дверей изнутри, вышла. Женщина полулежала на низкой кушетке и при свете лампы читала. Она подняла на него глаза и продекламировала: Ты увидишь, как восходит луна На закате, в вечерний час. А придет рассвет - не заметишь ты, Что уже ее свет погас. Князь вопросительно изогнул правую бровь. - Ли Бо, - она закрыла книгу, аккуратно положила ее на столик и поднялась, - один из наших величайших поэтов. - Я знаю, кто такой Ли Бо, - проворчал князь, - бездельник, бродяга и выпивоха. Женщина рассмеялась, покачала головой и обняла его за шею.    - Что-то припозднились вы, Су гогун. И в дурном настроении явились. Вместо ответа мужчина крепко прижал ее к себе и жадно прильнул к губам. Много позже, когда князь лениво пропускал между пальцев пряди распущенных шелковистых волос, женщина, лежавшая у него на груди, лукаво спросила: - У вас сегодня на ужин устрицы и имбирный чай были, Су гогун? - Как вы бесстыдны, госпожа Сяо Лимао, раз такое спрашиваете, - пожурил ее князь, улыбаясь, как сытый тигр. - Уж больно вы… неутомимы сегодня, - на щеках женщины появился румянец, - и на меня смотрели, как изголодавшийся на мягкий баоцзы с сочной начинкой. Князь рассмеялся, обнял ее и перекатился так, что она оказалась под ним. - Я очень люблю мягкие баоцзы с нежной и сочной начинкой. Они не заметили, как полная луна утонула в совершенно черных тучах, изнутри наливавшихся бледно-золотистым светом от молний, прошивавших их. Снова грянула гроза, капли дождя били по черепичной крыше так, точно хотели пробить ее насквозь. Грохот грома перекатывался по всему небу, словно некий великан бил в огромный судебный барабан, требуя справедливости. Гроза бушевала почти всю ночь, утром оставив синее, умытое небо.