Ход королевы

Май

Звук был коротким, сухим. На миг воцарилась гулкая, оглушённая тишина. Потом всё взорвалось: звон падающего хрусталя, сдавленный визг, топот, крики «Вниз!». Я застыла, парализованная абсурдностью происходящего. Это был не кино. Это происходило здесь и сейчас. Пуля пробила одну из хрустальных подвесок люстры, и та, мелко позванивая, раскачивалась над толпой, рассыпая осколки. Но островок, где стояли мы с Риндо и верхушка Бонтена, не дрогнул. Не было паники. Было мгновенное, животное переключение. Как будто выстрел был не угрозой, а сигналом к началу давно отрепетированных действий. Я увидела, как пальцы Риндо, лежавшие на моей талии, разжались. В следующее мгновение он уже отстранял лацкан пиджака, и из-под мышки, в почти невидимой кобуре, появился компактный, матово-чёрный пистолет. Движение было одним плавным жестом — снять с предохранителя, взвести. Он даже не посмотрел на оружие. Его холодный взгляд сканировал зал, выискивая угрозу. Слева от меня Санзу Харучие издал странный, захлёбывающийся звук — не страх, а дикий, неподдельный восторг. Его улыбка стала ещё шире, почти болезненной. Он тоже достал оружие, но его движения были размашистыми, театральными. Какучо Хитто, напротив, отступил на шаг в тень колонны, его лицо стало каменной маской профессионала, оценивающего обстановку. Манджиро просто стоял, его осанка была прямой, а рука с недопитым бокалом шампанского оставалась неподвижной. Только его глаза, сузившиеся до щелочек, выдавали смертоносную концентрацию. — Не двигайся, — голос Риндо прозвучал у меня за спиной, тихо, но так, что я услышала его сквозь весь гам. Его свободная рука снова легла на мою талию, но теперь это был не жест собственности, а жёсткий захват, прижимающий меня к себе, к его телу, к стене за его спиной. Он использовал себя как живой щит. Его дыхание было ровным, спокойным, как будто подобное с ним происходило каждый день. — Ран, — бросил Сано, не повышая голоса. Ран, стоявший чуть поодаль, уже держал в руках свой пистолет. Он кивнул и, пригнувшись, исчез в толпе гостей, которые метались, пытаясь найти укрытие. — Интересно, это по мне или по тебе, куколка? — прошипел мне в ухо Санзу, его дыхание пахло сладким ликёром. Он смотрел на меня сверкающими глазами, будто наблюдал за самым увлекательным спектаклем в своей жизни. Риндо резко развернул меня, поставив спиной к стене, а сам встал передо мной, перекрывая обзор и линию возможного огня. Я видела только его спину в идеально сидящем пиджаке, затылок и левую руку с пистолетом, опущенную вдоль бедра, но готовую к мгновенному движению. — Контроль, — скомандовал Сано всё тем же ледяным тоном. Его люди, расставленные по залу в костюмах официантов и гостей, начали действовать. Они не бежали, а двигались быстро и целенаправленно, направляя паникующих к выходам, отсекая часть зала. Где-то вдалеке послышались ещё два приглушённых хлопка — уже ответных. — Ничего личного, детка, — голос Рана внезапно раздался справа. Он появился как из-под земли, вытирая тыльной стороной ладони что-то тёмное с щеки. — Просто бизнес. Кто-то недоволен твоим стремительным карьерным ростом. — Нашли? — спросил Риндо, не оборачиваясь. — Нашёл. Двоих. На крыше соседнего здания. Уже не наши проблемы, — Ран усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Снайперы-любители. Слишком долго целились. Им передали конкретное описание твоего нового «аксессуара». Он кивнул в мою сторону. Значит, это было по мне. Кто-то заплатил, чтобы убрать юриста, которого только что представили миру. Дерзко. Глупо. Смертельно. Риндо медленно опустил пистолет, но не убрал его. Он обернулся ко мне. Его лицо было ближе, чем когда-либо. Я видела каждую пору на его коже, мельчайшую искру в его глазах — не страх, не ярость, а холодное, безраздельное любопытство. — Твой первый выстрел, Снежная Королева. Буквально, — произнёс он. Его голос был тихим, почти интимным на фоне затихающего хаоса. — Что чувствуешь? Я искала в себе отклик — панику, шок, гнев. Но нашла лишь ледяную пустоту. И странное, извращённое удовлетворение. Мои догадки подтвердились. Я была пешкой, которую уже пытались снять с доски. Значит, я имела значение. Значит, представляла угрозу. — Ничего, — ответила я, и мой голос прозвучал так же ровно и спокойно, как его. — Это была статистическая вероятность. Мы её просчитали? Он смотрел на меня несколько секунд, и в глубине его аметистовых глаз, казалось, что-то дрогнуло — не тепло, а что-то вроде уважения к точности удара. — Не до конца. Ошиблись в сроках. Думали, действовать будут позже, осторожнее. Это… было нагло. А значит, отчаяно. Или по приказу свыше. — С Осаки? — спросил Сано, подходя ближе. Инцидент, казалось, был для него исчерпан. Охрана докладывала ему что-то на ухо. — Маловероятно. Слишком топорно. Это пахнет внутренними амбициями. Кто-то хочет проверить, насколько серьёзны наши намерения с ней, — Риндо наконец убрал пистолет, но его осанка оставалась напряжённой, готовой к действию. — И насколько крепко я буду держать то, что объявил своим. Его взгляд снова приковался ко мне. Он поднял руку и большим пальцем провёл по моей щеке, стирая несуществующую пыль или, может быть, невидимую метку снайпера. — Ты даже не дрогнула. Это — твой первый ответный ход. И он был идеальным. Он отстранился, и маска делового бесстрастия вернулась на его лицо. — Приём окончен. Ран — разберись с последствиями. Прессу, полицию. — Он снова взял меня за руку, но теперь его хватка была не демонстративной, а ведущей. — Мы едем. Ты переночуешь в пентхаусе. До выяснения. Я не стала сопротивляться. Глядя на разбитую люстру, на испуганных, но уже успокаиваемых гостей, на людей в костюмах, уносивших что-то тяжёлое и завёрнутое в чёрную ткань, я поняла одну простую вещь. Игра началась по-настоящему. И первая кровь, чужая, была пролита из-за меня. Это накладывало обязательства. Страшные, кровавые обязательства. Но также давало и право. Право быть не просто игрушкой, а игроком. Очень, очень опасным игроком. Когда мы выходили через чёрный выход в ожидающий лимузин, Риндо наклонился ко мне и сказал на ухо то, что, казалось, резюмировало весь вечер: — Добро пожаловать в семью, Май. Теперь ты официально в игре. И ставки, как ты видишь — жизни. В темноте салона машины его пальцы снова обвили моё запястье, но на этот раз его прикосновение было не просто захватом. Это была печать. Клеймо. Он смотрел в окно на мелькающие огни, а я смотрела на его профиль, очерченный светом фонарей. Страха не было. Было ясное осознание: я перешла черту. Обратного пути не существовало. А впереди была только доска, расчерченная на квадраты власти и предательств. Лимузин скользил по ночному Токио, его тонированные стёкла отсекали внешний мир, превращая салон в капсулу, наполненную невысказанным напряжением. Я сидела, откинувшись на кожаном сиденье, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Они не дрожали. Я проверила. Риндо сидел напротив, его лицо было освещено мерцающим светом проезжающих фонарей. Он смотрел не на меня, а куда-то в пространство между нами, его пальцы медленно вращали массивный серебряный перстень на мизинце. — Они промахнулись, — наконец произнёс он, не меняя позы. — Не только физически. Они промахнулись в расчёте. — Каком? — спросила я. Мой голос звучал глуховато в тишине салона. — Они думали, что это запугает. Или выведет меня из себя. Заставит действовать сгоряча, раскрыть карты, — он повернул голову, и его взгляд впился в меня. — Они думали, ты сломаешься увидев кровь. Ты — легальный, чистый юрист. Ты должна была затрепетать. — Я видела достаточно протоколов об убийствах и фото с мест преступлений, чтобы не трепетать от абстракции, — ответила я, и в моих словах не было бравады. — Это было… эффективно. Публично. Теперь все знают, что против меня ополчились, и что вы не отступили. — «Вы», — повторил он, и на его губах появился тот самый, едва заметный отголосок садистской усмешки. — Уже «мы», Май. С того момента, как пуля прошла в трёх метрах от твоей головы. Ты стала внутренней проблемой. Моей проблемой. Машина плавно остановилась у подземного входа в его башню. Водитель, бесстрастный как статуя, вышел, чтобы открыть дверь. Пентхаус встретил нас гробовой тишиной. Сверхвысокие потолки, холодный бетон, стекло — всё это усиливало ощущение стерильного, безжизненного бункера. Он сбросил пиджак на спинку кресла и направился к бару. — Виски? — бросил он через плечо. — Воду. С льдом. Он кивнул, налил себе виски, мне — ледяной воды в тяжёлый хрустальный бокал. Подошёл, протянул его. Наши пальцы встретились на холодном стекле. — Ты задала тогда правильный вопрос, — сказал он, делая глоток. — «Кому? Вам или мне?» Ответ: и то, и другое. Это был тест на прочность альянса. Нашу способность… держать удар. Он обошёл меня и встал у панорамного окна, спиной ко мне. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного города. — Завтра начнётся расследование. Формальное — для полиции и прессы. И настоящее. Ты будешь вести оба. Я подошла ближе, встав с ним рядом, но не слишком близко. Мы смотрели на город, этот бесконечный, равнодушный организм. — У тебя есть предположения? — Всегда есть предположения. Харучие любит устраивать шоу. Это мог быть его… необдуманный жест, чтобы встряхнуть обстановку. Хитто ревниво охраняет свои сферы влияния — появление юриста высшего класса может казаться ему угрозой его казино. Осака могла подкинуть дров, чтобы посмотреть на нашу реакцию. — Он повернулся ко мне. — Или это мог быть кто-то, кто хочет тебя заполучить. Убрать из-под моего крыла, чтобы сделать своим оружием. — В любом случае, мне нужен полный доступ, — сказала я. — К финансовым потокам всех, кто был в том зале. К их связям, к их личным делам. Если это внутреннее дело — это оставит след в деньгах. Всегда оставляет. Он смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул. — Утром тебе предоставят все ключи. Все пароли. Все «чёрные ходы». — Он сделал паузу. — Но знай: получив этот доступ, ты становишься соучастником. Не только в легальных делах. Обратного пути не будет. — Обратный путь закончился в тот момент, когда вы нашли меня в тот день на крыше, господин Хайтани, — холодно ответила я. — Теперь есть только путь вперёд. И я предпочитаю идти по нему с открытыми глазами. Он вдруг коротко рассмеялся. Его хриплый баритон разлился в пространстве пентхауса. Звук был низким, невесёлым, но искренним. — Идеально. Ты действительно идеальна. — Он поставил бокал. — Спать. Комната для гостей приготовлена. Не пытайся выйти — система не пустит. Он развернулся и направился в сторону своих личных покоев, но на полпути остановился. — И, Май… Я обернулась. — В нашей игре лучшая защита — это беспощадное, опережающее нападение. Найди того, кто это сделал. И мы его уничтожим. Готовься танцевать на его костях. Дверь в его спальню закрылась беззвучно, оставив меня одну в огромной гостиной. Я допила воду, чувствуя, как лёд стучит о зубы. Я не пошла в комнате сразу. Я подошла к шахматной доске, всё ещё стоявшей на своём месте. Фигуры были расставлены. Я взяла чёрную королеву — тяжёлую, холодную фигурку из оникса. Подбросила её в ладони, ощущая вес. Наступательный ход. Он был прав. Я провела много лет, защищаясь — в суде. Теперь правила были другими. Здесь, чтобы выжить, нужно было не отражать удары, а наносить их. Первой. Целясь не в конечность, а в сердце. Я поставила королеву обратно, но не на её законное место. Я передвинула её через всю доску, поставив в самое сердце белых фигур. Пусть видят. Пусть знают. Потом я повернулась и пошла в свою временную спальню. Она была такой же безупречной и безличной, как и всё здесь. Я легла, уставившись в потолок. В ушах всё ещё стоял эхо выстрела. Завтра, с первыми лучами солнца и с полным доступом к тёмным секретам этой империи, я сделаю свой первый по-настоящему наступательный ход. Однако сон не шёл. Я вышла из спальни и поплелась к единственному, еле заметному источнику света, который проглядывался сквозь маленькую щель. Пора перестать бояться. Пора взглянуть в глаза. Я понимала, что хочу прояснить то, что происходит между нами. Ведь то, что я чувствую… неправильно. Почему я скучаю по нему? Почему я жду его прикосновений? На эти вопросы я не могу дать себе ответ. И это страшно. Жестоко. Кабинет Риндо был погружён в полумрак, освещённый лишь настольной лампой с зелёным абажуром, отбрасывающей резкие тени. Он сидел в кресле, галстук был ослаблен, а в руке медленно вращался бокал с тёмно-янтарной жидкостью. Он смотрел не на него, а в пустоту за окном, где город мерцал холодными огнями. Я стояла на пороге, босыми ногами чувствуя прохладу полированного паркета. Я не постучала. Просто вошла. Он даже не обернулся, но напряжение в его плечах выдавало, что он знает о моём присутствии. — Не спится? — его голос прозвучал глухо, без обычной насмешки или ярости. Просто констатация. — Ты тоже не спишь, — ответила я, делая шаг внутрь. Комната пахла кожей, старыми книгами, дорогим табаком и им — его острым, неоспоримым присутствием. — У меня есть на то причины, — он отхлебнул виски, не глядя на меня. Я подошла ближе, к краю его массивного дубового стола. Лампочка подсвечивала пылинки, танцующие в воздухе. — Какие? — спросила я. — Планируешь, как избавиться от следующего предателя? Или думаешь, сколько ещё продержится твоя «ценная вещь», пока кто-то не доберётся до неё? Он медленно повернул голову. Его глаза в этом свете казались абсолютно чёрными, бездонными. — Ты пришла за очередной порцией страха, Май? Чтобы напомнить себе, в какой клетке ты оказалась? — Нет, — мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Я пришла за правдой. Он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Правду ты уже видела. На той записи. В моём досье. В моих руках на твоей шее. Чего ещё тебе не хватает? Я сделала последний шаг, оказавшись прямо перед ним, вне островка света, почти в темноте. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я заставила его замолчать. Я наклонилась, оперлась ладонями о холодное дерево стола, смотря на него сверху вниз. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала тепло его кожи, запах виски на его дыхании. — Этого недостаточно, — прошептала я. — Ты показываешь мне силу. Контроль. Насилие. Но это — фасад. Это то, что ты позволяешь видеть. Его глаза сузились. В них мелькнула искра — не гнева, а хищного интереса. — И что же, по-твоему, скрывается за фасадом, Снежная Королева? — Ты, — выдохнула я. — Настоящий ты. Не тот, кто играет в шахматы или ломает кости. А тот, кто остаётся, когда игра закончена и кости уже переломаны. Тот, кому всё это в конечном счёте… скучно. Он замер. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в воздухе что-то переменилось. Стало ещё тише, ещё плотнее. — Ты очень смелая. Или очень глупая. — И то, и другое, возможно. Но мне надоело гадать. Мне надоело бояться призраков. Я выпрямилась, но не отступила. Смотрела прямо в эти бездонные чёрные глаза, в этот ледяной алмаз души, который он так тщательно полировал. — Покажи мне худшее, что у тебя есть, Риндо Хайтани. Слова повисли в тишине, тяжёлые, как свинец. Он не двинулся с места. Просто смотрел на меня. Минуту. Две. Тиканье напольных часов в углу звучало как удары сердца вселенной. Потом он медленно, очень медленно поставил бокал на стол. Звук был невероятно громким в тишине. — Худшее? — он повторил, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты уверена, что хочешь это увидеть? Потому что худшее — это не кровь и не жестокость. Кровь можно смыть. Жестокость можно оправдать необходимостью. Он встал. Он был так близко, что нашлось дыхание смешалось. — Худшее — это пустота, Май. Абсолютная, леденящая пустота там, где у нормальных людей бьётся сердце, где рождается жалость, привязанность… любовь. Это видение мира как шахматной доски, где все — просто фигуры. И ты можешь пожертвовать любой из них, включая себя, если это ведёт к победе. И не почувствовать ничего. Ни сожаления. Ни триумфа. Только… логическое завершение хода. Он поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Его прикосновение было холодным, как мрамор. — Худшее — это знать, что ты можешь разорвать тебя на части прямо сейчас, и единственное, что остановит меня, — это расчёт. Твоя полезность. А не какая-то там «жалость» или «чувства». Их просто нет. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха, его шёпот обжигал кожу. — Ты хочешь увидеть монстра? Он не рычит и не бьёт. Он просто смотрит на тебя и видит переменную в уравнении. Красивую, сложную, ценную, но всего лишь переменную. И если уравнение потребует её обнулить… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, — …он обнулит. Без колебаний. Это и есть худшее. Готова ли ты заглянуть в эту пустоту? Я не отстранилась. Дрожь, пробежавшая по спине, была не от страха, а от извращённого узнавания. Потому что в его словах я увидела отражение того, во что сама начинала превращаться. Лёд, встретивший лёд. Его шёпот — «Готова ли ты заглянуть в эту пустоту?» — всё ещё висел в воздухе, как ядовитый туман. Я чувствовала его холодные пальцы на своей коже, а мои — на его. Это было не прикосновение живых существ, а соприкосновение двух прекрасно вылепленных, безжизненных статуй. И вот, в этом леденящем откровении, когда границы между нами почти растворились в признании общего ничто, что-то дрогнуло. Не в нём. Во мне. Холод внутри меня, тот самый, которым я так гордилась, внезапно дал трещину. Не от тепла — его не было и не могло быть. От осознания, что я стою лицом к лицу не с монстром, а с зеркалом. И в этом зеркале было так пусто, так… одиноко. Я просто двинулась к нему. Моё движение было таким же прямым, безэмоциональным и точным, как выстрел из его пистолета. Я закрыла оставшиеся сантиметры между нашими лицами и прижалась губами к его. Это не был поцелуй. Это была борьба. Не было нежности и страсти. Не было вопроса или приглашения. Это был акт отчаянного подтверждения того, что мы оба здесь. Что мы оба реальны, несмотря на внутреннюю пустоту. Его губы были холодными и неподвижными под моими. Он не ответил. Не отстранился. Он просто принял. Я чувствовала вкус его виски, лёгкий, едкий. Чувствовала тепло его кожи. Чувствовала абсолютное отсутствие какой-либо ответной вибрации. И это было самым честным, самым ужасающим ощущением в моей жизни. Я сама была источником этого жеста, но, касаясь его, я словно целовала мраморную статую, изваянную по образу и подобию моей собственной опустошённой души. И тогда — спустя вечность в две секунды — что-то произошло. Не ответный порыв. Нет. Но в нём что-то сместилось. Как будто идеально сбалансированный механизм дал микроскопический сбой. Его рука, всё ещё в моей, внезапно сжалась. Не с нежностью, а с такой силой, что кости хрустнули. Боль, острая и ясная, пронзила моё запястье. Это не было насилием ради насилия. Это было попыткой через боль подтвердить реальность этого контакта. И только тогда его губы начали двигаться. Не отвечая на поцелуй. Изучая его. Он отозвался не страстью, а тем же холодным любопытством, с которым разбирал шахматную позицию или человека на допросе. Его язык коснулся моей губы. Он исследовал вкус, текстуру, температуру этого жеста отчаяния. Это было чудовищно. Это было неприлично интимно. Более интимно, чем секс, потому что секс сопровождается страстью, страсть — это хоть что-то. А это было ничто, изучающее ничто. Я не закрыла глаза. И он — нет. Мы смотрели друг другу в зрачки с расстояния в сантиметр, и в его аметистовых глубинах я не увидела ни пробуждения, ни отвращения. Наконец, он отстранился. Ровно настолько, чтобы наши губы разъединились, но дыхание всё ещё смешивалось — холодное, с оттенком виски и чего-то металлического. Никто из нас не дышал тяжело. Сердца не колотились. Была лишь густая, оглушительная тишина, в которой эхом отдавалось наше беззвучное признание в полном взаимном банкротстве души. Он всё ещё держал моё запястье в стальной хватке. Боль была яркой, живой точкой в мире, который только что доказал свою абсолютную безжизненность. — Вот оно, — прошептал он хриплым голосом. — Худшее. Оно в… этом. В попытке найти хоть что-то в пустоте другого. И не находя ничего. Это самое чистое, самое честное разочарование, какое только может быть. Он разжал пальцы, и я медленно отвела руку, чувствуя, как на коже проступают красные отпечатки. — Теперь ты это знаешь, — сказала я, и мой голос звучал так же чуждо, как и его. — И я знаю. Что дальше, Риндо? Мы продолжаем играть, зная, что в конце нас ждёт не победа и не поражение, а просто… законченный ход? Он отступил на шаг, его фигура снова слилась с тенями кабинета. — Нет, — ответил он. Голос вернул себе стальную плоскость. — Теперь игра становится интереснее, потому что мы знаем, что у нашего противника нет слабого места под названием «сердце». Значит, нужно искать другие уязвимости. Он повернулся к столу и снова взял бокал, как будто только что поставил сложный эксперимент и теперь делает записи. — Иди спать, Май. Я вышла из кабинета, не оглядываясь. Губы горели холодом, будто я прикоснулась к сухому льду. На запястье пульсировала боль. Он был прав. Это не изменило ничего, но при этом изменило всё. Мы перешли некую последнюю черту интимности, основанную не на чувствах, а на их полном отсутствии. И эта новая степень откровенности делала нашу связь прочнее и опаснее, чем любая страсть. Потому что страсть может угаснуть. А общее ничто — нет.