Новое прочтение Маленького принца

      Герман Львович был милейший с виду человек, маленького роста, седенький с залысинами и добрейшими глазами, он сразу вызывал доверие у своих пациентов. Он был профессионалом. Это одна из важнейших черт, по которой я отличал людей. Мы договорились, что я буду наблюдать их беседу с Максом по видео. Они расположились в моём кабинете. - Максим, Андрей Александрович хочет, чтобы мы с тобой немного побеседовали, ты не против? - Нет. Он считает меня сумасшедшим? - Психолог больше нужен нормальным людям. С ним я тоже побеседую после тебя, ты же не считаешь его сумасшедшим? - Я считаю его замечательным, - заявил Макс восторженно. - Отлично, тогда, что тебя тревожит? Мне известно, что ты пытался покончить с собой… - Он тогда меня предал, мне было очень плохо, противно, мерзко, я не могу, чтобы кто-то занимался со мной этим, кроме него. - А когда он занимается с тобой сексом, тебя это не смущает, не вызывает протеста? - Нет, я хочу его, только он этому не верит, он считает, что насилует меня, и потому чувствует себя виноватым. Как мне доказать ему, что это не так? - Просто скажи, всё можно сказать, для того люди и умеют говорить. - Андрей не очень-то слушает меня, я думаю, он вообще не воспринимает меня всерьёз, кто я такой, я обычный, каких тысячи могут быть у него. - Максим, у тебя до Андрея был с кем-нибудь интимный контакт? Девушка? Юноша?       Он помотал головой. - Ну, симпатия, дружба? - Нет, мне было не до этого, да и до меня никому не было дела, хотя были ребята из бродяг, с которыми я общался нормально, там были девушки, кажется, я им даже нравился. - А тебе нравился кто-нибудь? - Вы пытаетесь узнать с рождения ли я гомосексуален? – засмеялся Макс. Герман Львович кивнул и засмеялся вместе с ним. Они так без напряга беседовали, что я завидовал им. - Я не знаю, я никогда не думал об этом. Я и сейчас никого не хочу, кроме него. Ни мужчин, ни женщин – только его. - Хорошо, давай вернёмся к тому, что беспокоит тебя сейчас. - Я ведь должен буду вернуться к Дену, - заговорщицким шёпотом произнёс Макс, – Вы можете мне помочь? Умоляю Вас. - Конечно, я постараюсь…       Мы оба: и я, и Герман Львович думали, что Макс сейчас начнёт просить, чтобы я оставил его у себя. - Дайте мне какие-нибудь таблетки, только, чтобы быстро, сразу. Пожалуйста. Я спрячу, я не буду, пока я здесь. Это будет нехорошо, в его доме, ему это доставит неприятности. Я не буду, честно, я обещал Андрею. Но потом, когда я буду там, когда мне будет невыносимо… Он ведь даже не узнает тогда… Я очень Вас прошу. - Почему бы тебе не попросить Андрея о том, чтобы он не отправлял тебя к Дену, чтобы оставил у себя?       Макс яростно замотал головой. - Нет, я не могу. Зачем я ему? Я мог бы, конечно, работать в доме или ещё как, но он сказал, что ему не нужно. Он, итак, очень много сделал для меня. Я не могу просить его о большем. - Может быть ради секса? - Я, скорее всего, не очень-то ему нравлюсь, хотя это всё, что я могу ему дать, я могу сделать для него всё-всё, но ему это не нужно, я быстро надоем ему, если уже не надоел.       Он совершенно ошибался. А рассуждал он совсем по-взрослому, не как истеричный ребёнок. - Я думаю, тебе стоит попробовать, ведь если не попробуешь, то не узнаешь и будешь жалеть. - О нет, доктор. Так у меня будет надежда, даже когда я буду там (опять столько ужаса в этом слове), я буду думать: «А вдруг он хотел бы меня оставить, а вдруг он приедет за мной». Если же он скажет: «Нет», у меня не будет ничего. Дайте мне, пожалуйста, таблетки.       Герман Львович удивил меня. Он не стал отговаривать мальчишку. Огляделся с видом заговорщика, достал из кармана таблетки, отсчитал три и вложил их в руку Макса. Выражение лица мальчика привело меня в ужас. Он был искренне счастлив. - Спасибо, спасибо! Вы такой добрый! - Хорошо, Максим. Только давай договоримся: это на самый крайний случай. Пока будет хоть малейшая надежда, ты не будешь этого делать.       Макс отчаянно закивал. - Спрячь, чтобы Андрей не нашёл, иначе, сам понимаешь, у меня будут неприятности.       Вот же хитрый лис. Он полностью втёрся в доверие пацана. Из кабинета Макс вышел спокойный, даже весело подмигнул мне: - Теперь твоя очередь. - Герман Львович, Вы с ума сошли? Что Вы ему дали? - Ох, Андрей, это снотворное, если он выпьет его, он просто проспит часов восемь. В той критической ситуации это будет для него спасением. Притом это успокоит его, можете быть уверены, он ничего не сделает, пока он у Вас. - А потом? - Потом сделает, даже после того, как поймёт, что я его обманул. Не знаю, Денису Александровичу придётся постоянно охранять его, - развёл руками доктор. – Он, действительно, не сможет, это не для него. Хороший парнишка, жалко. Я Вам советую: верните его скорее, чем дольше он с Вами, тем больше привязывается к Вам, ему будет тяжелее. - Я не собираюсь его возвращать, он останется со мной, - вдруг выпалил я и понял, что уже давно принял это решение, только не признавался сам себе. - Это просто замечательно, Андрей! Он очень искренний, очень хороший мальчик, он умеет быть благодарным. - Он нормален, доктор? - Более чем. Не переживайте, он просто очень чувствителен, скорее всего у него истероидный тип личности, он легко поддаётся эмоциям и не умеет с ними справляться. Они накрывают его с головой, он как бы тонет в них. Но при этом у него ясный ум и, мне кажется, высокий IQ. - Что мне с ним делать? – этот вопрос просто преследовал меня. - Я уверен, Вы справитесь, - улыбнулся Герман Львович. В свою очередь я тоже усмехнулся, подумав, что он, действительно, хороший психолог. - А пока, Андрей, скажите ему. Скажите, что вы не вернёте его.       Я кивнул и поблагодарил доктора. Провожая его до машины, я думал о том, что, если оставлю Макса у себя, мы часто будем встречаться с психологом. Эта мысль даже развеселила меня. Я ничего не сказал Максу, но и он после разговора с Германом Львовичем стал другим: каким-то спокойным и светлым. Он внимательно слушал меня, когда я объяснял ему что-то, будь то правила поведения за столом или шахматная партия. Я посоветовал ему что-нибудь почитать, и он за несколько дней «заглотил» «Идиота» Достоевского. На мой вопрос, почему он выбрал эту книгу, засмеялся: - Я думал, это про меня.       Я спросил, понравилось ли ему, и был удивлён тем анализом, который он мне выдал. Он всё понял, как не понимали многие взрослые, и у него был свой взгляд, своя оценка событий и героев. Я велел ему почитать что-нибудь ещё на свой выбор, он с радостью согласился и выбрал «Маленького принца» А. Сент-Экзюпери. На мой вопрос о выборе смущённо улыбнулся: - Мне кажется, я читал в детстве, только совсем не помню.       И тут, в этот самый момент, когда в библиотеке он стоял с этой книжкой в руках, освещённый лучами солнца, падавшими из окна, с этой его смущённой доверчивой улыбкой глядя мне в глаза, я понял, что я пропал, что моя жизнь никогда уже не будет прежней, потому что в ней появился мой Маленький принц. Этот странный мальчик из какой-то другой вселенной, который после всего, что с ним случилось продолжает верить, любить, прощать, радоваться жизни и так легко готов с ней расстаться. «Я сделаю для тебя всё, ты только живи», - поклялся я про себя. Но я ничего ему не ещё сказал, хотя документы по опеке были уже готовы, благодаря связям Дена. Мы даже сделали новый паспорт, в котором у Макса была моя фамилия Герцен. Я даже не спросил, хочет ли он этого, а впрочем, и паспорт я ему отдавать не собирался, сбежит ещё по дурости. Я ничего ему не говорил, я мучил его ожиданием. Он хорошо держался, не желая портить мрачными мыслями пребывание у меня, но всё-таки не выдержал и спросил как-то за игрой в шахматы: - Когда мне нужно будет вернуться? – грустно и спокойно.       Я не стал спрашивать «куда», мы оба знали. Мне хотелось обнять его крепко и сказать, что никогда, никогда он туда не вернётся, что он будет только со мной, только моим. Вместо этого я спросил: - Хочешь остаться у меня?       От моего вопроса он забыл, как дышать, и глаза его наполнились влагой, он только молча кивнул. - Выиграешь меня в шахматы и останешься.       Это было жестоко, он знал, что не выиграет. Я думал, что он заплачет, скажет, что это нечестно, либо психанёт, перевернёт доску, откажется играть. Он сделал совсем иначе, улыбнулся, молча кивнул и сел за стол. Я сделал бы так же. Он уже неплохо играл, но обыграть меня, конечно, бы не смог. Я поддавался, к концу игры он это заметил и удивлённо посмотрел на меня. - Зачем Вы это делаете? – в голосе его был вызов, он ведь играл по-честному. - Хочу, чтобы ты выиграл.       Он вроде бы всё понял, но ему не верилось. Тогда я принёс и положил перед ним документы об опеке и его новый паспорт. - У тебя теперь другая фамилия, - я просто констатировал факт. Макс посмотрел на бумаги, просиял. -Твоя? Мне нравится.       Ну а потом он начал рыдать, у него это случалось довольно часто. Как сказал Герман Львович, Макс был чересчур эмоционален, притом он стал таким, насколько я понимал, именно после того, как поселился в моём доме. Я узнавал, раньше в детском доме он просто замыкался, уходил в себя, мог часами смотреть в одну точку, (потому ему и приписали аутизм) он как бы выключался. Теперь он, наоборот, включался по полной: если его что-то расстраивало, он рыдал, если сердило, он орал и дрался, если радовался, то сиял, подпрыгивал, пританцовывал и повизгивал. Переход от одного состояния к другому происходил моментально и был непредсказуем. Истерики Макса стали частью нашей жизни, поначалу они пугали меня и домашних, потом мы привыкли. Успокоить Макса экстренно можно было только занявшись с ним сексом, что я и делал с огромным удовольствием. Я хотел его постоянно, сексуальность пронизывала всю его сущность, не отдавая себе в этом отчёта, он всё делал красиво: ел, спал, ходил, плакал. Он заводился с пол-оборота, секс для него был главным составляющим в наших отношениях. Одновременно невинный и развратный, он считал поначалу, что ничем более не может выразить мне свою любовь. Я вытворял с ним всё, что порождала моя извращённая фантазия, он стыдился, боялся, протестовал, но принимал всё. Если я оставлял Макса без секса, это было для него наказанием, для него это значило, что я его не люблю, он бы предпочёл, чтобы я избил или вовсе убил его.