Новое прочтение Маленького принца

      Так началась наша новая жизнь. Эта жизнь очень отличалась от наших прежних жизней. Я изо всех сил пытался сохранить привычный уклад своей, но поменялось её ядро, центром моей вселенной стал этот мальчишка. Я не особо сначала отдавал себе в этом отчёт. Просто очень ответственно отнёсся к роли опекуна, убеждал себя и всех, что мальчик много пережил в детстве и теперь мы должны наверстать упущенное. Мне хотелось баловать его, хотелось, чтобы у него было всё (кстати сказать, он никогда ничего не просил, материальное радовало его в зависимости от того, красиво ли оно было или необходимо, но не более). Я мог себе это позволить. Я достиг всего сам. Моя мать была алкоголичкой и умерла, когда мне исполнилось пятнадцать, меня не забрали в детский дом, потому что я шантажом заставил моего отца, который никогда меня не признавал, взять опеку чисто формально. Это было всё, что он для меня сделал, хотя нет, было ещё кое-что, но об этом позже. Я поставил себе цель стать богатым и независимым. Наглость и упрямство были моими двигателями. Я взялся за учёбу, на первые заработанные деньги, я нанял себе репетитора, сначала по математике, потом по другим предметам. Я обучался музыке и танцам, овладел несколькими языками. Как оказалось, я был силён в математике, экономика была для меня вообще естественной средой обитания, к двадцати пяти годам я был уже успешным бизнесменом, диктующим свои условия, обладающим всеми необходимыми качествами светского льва, пользующимся большой популярностью в определённых кругах. Но к тому времени, как мне казалось, я уже выгорел и ничего особо и не хотел, хотя мог позволить себе многое, вёл довольно закрытый образ жизни, что создавало некий ореол таинственности вокруг меня. Теперь мне хотелось дать Максу всё, а главное реализовать всё, что в нём есть.       Мы решили, что он будет заниматься английским онлайн и с репетиторами очно математикой, физикой и русским языком, остальные предметы пока оставили на потом, под вопросом оставалась ещё химия. Кроме этого, были ещё танцы и музыка. «Мы решили,» - это я, конечно, условно сказал, решал-то всё я, но Макс принимал всё с радостью. У него была своя идея-фикс: стать достойным меня. К счастью, ему всё давалось легко, казалось, он даже не устаёт. Как позднее мне объяснил врач, он очень быстро восстанавливался, ему достаточно было поспать минут пятнадцать в машине, чтобы быть полным энергии. Правда, было одно «но» - он должен был быть спокоен, уверен, что «у нас всё хорошо», как он говорил, а для этого ни много ни мало рядом должен был быть я. Но здесь, на мой взгляд, наши несколько шизофренические идеи-фобии совпадали. Хотя у меня были другие причины: вместе с Максом ко мне пришёл страх, правильнее сказать, впервые с Максом я узнал, что такое страх. Я боялся его потерять, как буквально, так и фигурально. Мне казалось, все его хотят и опасность подстерегает его повсюду. (К сожалению, это не была просто паранойя, как со временем выяснилось, это была реальность всей нашей жизни.) Поэтому его и моё время было тщательно расписано и согласовано. Макс никогда нигде не был один, благо у меня были двое верных людей, отвечающих за безопасность, Костя и Дима. С появлением Макса они отчасти стали его няньками.       Мы начинали день в 5-5:30 с пробежки, бегал я, сохраняя привычку. Макс же скакал рядом, как жеребёнок, отвлекая меня своей болтовнёй. Мне это нравилось. В один из дней он увидел белок и ему загорелось повесить для них кормушку, само собой, мы это сделали и потом обязательно брали с собой орехи и останавливались около кормушки. В другой раз он увидел рябину, ягоды были покрыты корочкой льда, и Макс начал срывать их с ветки губами, если бы я не боялся застудить его, я бы трахнул его под этой рябиной. Мы кидались снегом и периодически толкали друг друга в сугробы, лежащие вдоль дорожки.       По возвращении мы принимали душ, переодевались и спускались к завтраку. Я ел овсянку, которую Макс терпеть не мог, он в «добрые», как опять же он это называл, дни запеканку, омлет или оладьи, в «злые», когда я сердился, - овсянку, как и я. Иногда, когда он хотел показать, что он хороший и послушный, он сам просил Розу подать ему кашу на завтрак или борщ на обед (то, что любил я, и не любил он) и ел это со страданием на лице, чем очень меня смешил.       Потом Макс шёл в свою комнату и занимался английским, после спускался в спортзал, где Дима учил его самообороне. Иногда вместо Димки в зал приходил я, тогда дело заканчивалось обычно сексом здесь же на матах. Макса смущало, что кто-нибудь может зайти, что все увидят следы, мне было наплевать, это был мой дом, мои люди давно были приучены не совать нос куда не надо. И я сразу всех предупредил, в качестве кого здесь находится Макс. После обеда в понедельник и среду Макс ездил на музыку и танцы. Я купил ему флейту, попросил сыграть, мне понравилось, он не забыл, как играл в детстве. Я привёз его к Галине Васильевне, той же учительнице музыки, которая учила меня игре на скрипке, тогда она была чуть помоложе и построже. Макс привёл её в восторг, он умел быть милахой и хотел учиться. На музыку Максима возили Димка или Костя, я лишь иногда заезжал, чтобы порадовать Галину Васильевну подарком и узнать, как дела у моего мальчика. Ей я доверял, она не была для Макса опасна, когда-то я подкараулил её в подъезде и «напал» с требованием научить меня музыке. Она думала, что я хочу её ограбить, поэтому со страху согласилась меня учить. Поначалу я даже не мог ей заплатить за уроки, и чай с печеньем, которым она меня угощала, был единственной пищей за день. Потом я за всё отплатил, квартира, в которой она сейчас живёт, куплена мной, я часто участвую в её благотворительных концертах в качестве спонсора. Конечно, она меня любит, и, конечно, она это всё разболтала Максу за чаем «строго по секрету», потому что «Андрюша будет сердиться». Градус помешанности Макса на мне увеличился: теперь я был хорошим не только в отношении его, но и благодетелем всего мира.       С танцами всё было сложнее. Гена был хорошим танцором, хорошим преподавателем, он работал у Дена, он знал Макса, знал о наших с ним отношениях. Но он был гомосексуалистом. Я не мог оставить их наедине. Не хотеть Макса, когда он танцует, было невозможно. Я велел установить камеры, я угрожал и платил Гене бешеные бабки, я велел ему закрывать студию в тот день, когда Макс занимался. Кто-то из моих людей или я сам (изнывая от желания) сидели в зале, пока Макс танцевал. Сначала он не хотел, я сказал, что собираюсь выводить его в свет и он должен уметь танцевать хотя бы вальс, он согласился, но боялся Гену, который тогда у Дена слегка приставал к нему. Сначала не ладилось, но потом Макс понял, что Гена напуган мной до беспамятства, поймал кайф от танца, и всё пошло хорошо. У него было замечательное чувство ритма, музыки, он был весь какой-то лёгкий, пластичный, нельзя было не учить его танцевать. Маленький бесёнок быстро понял, что это возбуждает меня и доставляет мне эстетическое удовольствие, а это соответствовало его идее.       Со школой оказалось не легче. Я не собирался отдавать Макса в школу по двум причинам: первая – он, по сути, закончил обучение в 6-м классе, как бы он справился с программой 11-го: вторая – я не хотел, чтобы его окружала толпа безбашенной, часто тупой, ограниченной золотой молодёжи. И вообще такое обучение казалось мне неэффективным. Я устроил его на семейное обучение в элитную гимназию, ведь по закону он должен был учиться и потом где-то получить аттестат, но преподавателей и предметы выбирал сам. На моё счастье, в этой гимназии физику и математику преподавал мой бывший профессор Григорий Александрович. Именно к нему в свои семнадцать я пришёл и со свойственной мне наглостью потребовал подготовить меня к вступительным экзаменам на физмат. Я был шпаной с улицы, он меня не знал, он был известным профессором, доктором наук, разумеется, он прогнал меня. Я не отставал, я настаивал, чтобы он хотя бы проверил меня, и он сдался. Я проштудировал к тому времени все учебники математики и физики, что нашёл. Я много знал, но у меня не было системы. Григорий Александрович разглядел во мне дар к математике сразу и взялся за меня. Впоследствии он очень сокрушался, что я не пошёл в науку, прочил мне светлое будущее, но это было не моё. Он подходил мне с Максом, требовательны и спокойный, а главное профессионал, увлечённый своим делом. Беда была ещё в том, что я не знал способности Макса, к каким наукам он склонен, какие остаточные знания у него есть, поэтому я повёл его своим путём. Русоведа порекомендовал директор гимназии. Ольга Викторовна, женщина средних лет, показалась мягкой и интеллигентной, какой в моём представлении и должна была быть учительница (кажется, я старомоден). Остальные кандидатуры мне не понравились совсем: молоды, амбициозны, они могли быть опасны для моего мальчика. С трудом всё-таки выбрали химика, но мне она казалась молодой (ей было тридцать), и я ревновал Макса. Мне пришлось оказать солидную спонсорскую помощь гимназии, учителям я тоже платил как за репетиторство, и всё было улажено. Я попросил провести пробные тесты по русскому и математике хотя бы, чтобы понимать уровень знаний Макса и вообще соображает ли он. Я точно волновался больше, чем он. Макс вёл себя очень скромно, очень вежливо, с обезоруживающей улыбкой он сразу объявил себя недорослем, но заверил, что очень хочет учиться. Он не мог им не понравиться, он умел всех очаровать. Ольга Викторовна растаяла, как только он стал обсуждать с ней Достоевского (к тому времени он уже прочитал три романа), она только вздохнула, когда взглянула на тесты по русскому и сказала: «Ничего, будем учиться…» В математике он разбирался лучше, был даже не совсем плох. Физика увлекла его, и это покорило Григория Александровича. Так мы начали учиться.       Следующим шагом нужно было ввести Макса в общество, в моё общество. Оно было разным. Одно официозное: политики, бизнесмены и прочие нужные люди, с ними я встречался редко, на конференциях, светских приёмах, в театрах; другое – которое собиралось у Дена, не менее влиятельные люди, но несколько в другом положении, извращенцы, как и я, находящие тайком выход для своих желаний. Иногда люди из этих двух групп совпадали. Во второй они были более естественны и просты. Я знал их секреты. Я очень много знал. Как профессионал я должен был владеть информацией, и я ей владел, в деле Дена была моя доля (не дай Бог Максу узнать об этом) и все принимали меня там наравне с хозяином.       В первое общество мне нужно было ввести Макса как племянника, обнаружившегося где-то в Таганроге. И теперь я любящий, но строгий дядя заглаживаю то, что не знал о его тяжёлом детдомовском детстве. Второе общество должно было понять одно единственное: он мой, моя неприкосновенная собственность.       Мы начали с первого. Я повёл Макса в театр. Я любил театр, конечно, мне хотелось, чтобы и он разделял со мной мою любовь к музыке, книгам, театру. С книгами и музыкой получилось, мне было любопытно, как будет с остальным. Это была премьера по Достоевскому. Я хотел, чтобы Макс хотя бы понимал, о чём речь на сцене. Ну и на премьере, конечно, присутствовали «сливки общества». Я мог ожидать что угодно. Макс мог вести себя иногда как охломон. Я представил себе, как он говорит своё любимое «Блять, это охренительно!» моим знакомым, и мне стало смешно, я бы даже не рассердился.       Он держался идеально. «Откуда он набрался манер,» - недоумевал я. В фойе мы встретили моих знакомых, мне это и было нужно. Перед выходом Макс спросил меня, как он должен себя вести. Я сказал: «Вежливо, отчуждённо-непринуждённо». Последнее рассмешило его, но вёл он себя в точности с моими указаниями. Он был очень красив. Одежду ему выбирал я. (Макс не понимал вообще, зачем столько одежды и почему нельзя ходить в чём-то одном, периодически стирая вещи) Сегодня на нём был тёмно-вишнёвый костюм и чёрная рубашка, для солидности я подарил ему часы от «Картье», для публики.       Киреевы были всей семьёй, мы не были конкурентами по бизнесу, поэтому общались. С конкурентами я не общался, я их убирал, если они мне мешали. Мы обменялись приветствиями, дежурными комплиментами. Дочь Киреевых Кристина была ровесницей Макса, мы взрослые отошли, позволив молодёжи побыть наедине. Я не ревновал, мне было интересно, как будет вести себя Макс. В глубине души я считал себя виноватым в том, что не дал ему возможности для нормальных отношений. «Что если?.» «Я бы отпустил его…» «Черта с два! Он принадлежит мне!» Макс мило улыбался «отчуждённо-непринуждённо», Кристина что-то щебетала. После я спросил, о чём они говорили. - Ни о чём. Откуда я? Восхищалась твоими дорогими часами, костюмом. Спрашивала, где я буду учиться. - А ты? - Я сказал всё как надо, не переживай.       Это было ему не интересно, гораздо больше его интересовал спектакль, он почти не отрывал взгляда от сцены, я возблагодарил небо за то, что актёры играли хорошо. Пару раз он поворачивался ко мне, желая что-то спросить, но не решался отвлекать меня. Я же смотрел только на него. После спектакля Макс заявил, что ему понравилось, но «не кажется ли мне, что они по-своему интерпретировали Достоевского». Я согласился с ним, мы принялись обсуждать. Мы оба были увлечены и счастливы.