Сквозь дым и тени

Как и практически в любую другую ночь, в канун дня рождения младшего брата Лара не спала. На рассвете, измученная и ослабевшая, она подошла к окну, распахнула его и, усевшись на стул рядом, положила голову на руки. Деревня, в которую они приехали накануне, еще не проснулась, когда первые лучи солнца коснулись ее бледного уставшего лица. Было так тихо и так спокойно, что на мгновение ей показалось, будто она вернулась в далекое лето две тысячи восьмого, когда в первый и последний раз жила здесь у бабушки Клариты. Так же пахло сиренью, так же красиво блестели на солнце капельки росы там и тут. Так же тихо и безмятежно. Не хватает только запаха свежеиспеченных ватрушек, какао и вечно сгорбленного дедушки с соседнего дома, который ровно в пять утра шел на рыбалку или куда-то еще — он умер лет восемь назад. Лара прикрыла глаза, вспоминая каждую мелочь: пошарпанное крыльцо, которое папа вечно обещался покрасить, но взялся за это лишь пару лет назад; кот Паразит, огромный и ленивый, вечно ее царапавший и погибший под машиной тем же летом; козлята Фрося и Филя, два ее любимца, после смерти бабушки отправленные в монастырь. И тарзанка… а она где? А, вот она. Вот бы вернуться в то беззаботное время, когда не существовало проблем вроде налогов, зарплаты, которой никогда не хватает на все хотелки и счета, вечного желания купить что-нибудь красивое, стертых подшипников и смен по четырнадцать часов. И Кати. Или она уже была? Лара открыла глаза и всмотрелась в соседскую клумбу, пытаясь вспомнить. Две тысячи восьмой… Катя либо еще не приехала в Осташков, либо они не были знакомы. И лучше бы не знакомились, учитывая, чем закончилась эта многолетняя иллюзия крепкой дружбы. В попытке отогнать от себя воспоминания, все еще отдающие ноющей болью где-то внутри, девушка потянулась к кровати и взяла в руки телефон. Батюшки, подумала она, без десяти пять. Ложиться спать смысла уже не имело — проспит весь день, мало того, что брат будет верещать, так еще и несколько последующих дней не сможет уснуть. Лара, зевая, разблокировала телефон и хотела было открыть тикток (а как еще убить время, когда на носу экзамены?), но увидела несколько уведомлений. Сашка, ее младший брат, только что написал: «Спишь?». Зевнув и отправив отрицательный ответ, девушка посмотрела на другие. Какой-то Борис Романов написал ей «доброе утро», затем пришло сообщение от брата: «ровно в пять на кухне», которое Лара нетерпеливо смахнула. Чтобы осознать, кто есть Борис Романов и чего он от нее хочет, Ларе понадобилось секунд десять, прежде чем улыбнуться. Тот странный, но красивый путешественник, который не пойми зачем оказывает ей знаки внимания. Гессен, прекрасно знавшая цену себе и своей красоте, в принципе привыкла к тому, что мужчины обращают на нее внимание, но вот интерес Бориса к ней, пусть и был приятен, слегка смущал. Он же, скорее всего, уедет из Торжка через неделю-другую, зачем ему ее общество? В первые минуты знакомства Лара подумала было, что он ищет секса без обязательств на то время, что живет здесь, но чем дольше она беседовала с ним, тем яснее понимала, что нет, ему нужно от нее не это. Она явно заинтересовала его как женщина, но, если он не планирует здесь оседать, то чего он добивается? Впрочем, подумала Лара, судить рано, они не знакомы и трех дней. А внимание красивого, умного и обходительного мужчины, который еще и уважает ее личные границы, было весьма приятно. Борис ей нравился — во-первых, он был уважителен к ней, во-вторых, умный, в-третьих, она не слепая, а он красавчик. Быстро напечатав ответное приветствие, Лара пошла на кухню. И тут же пришло новое сообщение. «У вас есть номер хорошего программиста?» Она помедлила и быстро набрала: «Что-то с ноутбуком?» «Да. Не знаю, чем это вызвано, но постоянно выдает «синий экран» и перезагружается». Ну, это повод прихвастнуть умениями. «Я могу посмотреть его. Но я в Осташкове до вечера вторника. Можем увидеться в среду после двух, возможно, я могу помочь» «Буду бесконечно благодарен» Какой воспитанный, ишь ты. Немного поругавшись с кошкой Галиной Ильиничной, Лара отсыпала ей корма. Кошка была глупая и странная — скребла дверь на кухню, но, когда девушка открыла ее, то стояла столбом и тупо глядела на хозяйку большими ярко-зелеными глазами, не шевелясь и вызывая дикое желание ее пнуть. Мама, впрочем, так и делала, хоть и легонько — кошка ее часто раздражала, особенно своей привычкой орать под дверью и жрать цветы. Папа, который, собственно ее и притащил не пойми откуда, в Галине души не чаял и в обиду не давал. Ларе и Сашке Галина просто не нравилась — лысая, жуткая и вредная, вечно норовит сожрать любимый фикус и шнурки от кроссовок. Со стороны холла раздался тихий скрип, потом раздались шаркающие шаги, скрипнула дверь в уборную. Точно Сашка — родители не шаркают. Лара набрала воды в чайник и достала из шкафчика кофе. Чайник уже вскипел, когда нечто худое, высокое и с растрепанной шевелюрой волос на очевидно пустой башке вошло на кухню с двумя банками энергетика и пачкой сигарет. Лара без слов все поняла и, тихо открыв дверь, прошла на балкон; брат последовал за ней. — С днем рождения, — спохватилась девушка после третьей затяжки. Он кивнул. — Чет вообще никакого вайба, — признался он. — Уже второй год. — А, — Лара повела рукой, — так это ты просто начал сам оплачивать свои тусовки. У взрослых людей так и случается. Сашка ухмыльнулся: — Ну, тогда оплати в следующем году. — А харя не треснет? — Она стряхнула пепел и, улыбаясь, глянула на него. Он не был похож на нее категорически, и с каждым годом, подумала Лара, разница между ними становится все очевиднее. Лара, унаследовав от покойной прабабки достаточно эффектную внешность, представляла из себя невысокую бледную девушку с тонкими чертами лица и золотисто-каштановыми волосами без единого намека на кудри. Широкое, выразительное лицо и чуть смуглая кожа, темно-русые кудрявые волосы, пухловатые губы, которые слегка оттягивал в правую сторону заметный шрам — это относилось к брату, явно одаренному чертами матери. И, что самое заметное, — рост. Лара достигла своего полного роста рано, к одиннадцати годам, и быстро поняла, что господь в своей неисповедимой мудрости выделил ей всего сто шестьдесят сантиметров роста. С Сашей было ровно наоборот — до тринадцати лет он рос крайне медленно, зато уже к шестнадцати годам вымахал до двух метров. Высокий, как башня, пышущий здоровьем и энергией, брат обладал лишь одним сходством с ней — глаза того же оттенка. В детстве, когда Сашка ее раздражал, она часто приговаривала, что он на самом деле приемный, аргументируя это их несхожестью. Правда, когда он подрос, то быстро понял, что приемной в этой семье может быть только старшая сестра — она-то ведь ни на кого не похожа. Отец вообще был рыжим голубоглазым мужчиной со здоровым румянцем, а от матери Ларе достались только веснушки, цвет глаз и мимика. Да, подумалось Ларе, он точно мамина копия — даже улыбается совсем как мама, чуть нахально, но безумно обаятельно. Лара так не умела. — Не треснет, — фыркнул он. — Хоть какой-то от тебя стоящий подарок. — Я подарила тебе оригинальный «Лего» на десятилетие, говнюк мелкий. Ты вообще видел, сколько стоит такой набор? — Так то ж было семь лет назад, — зевнул он. — А что сегодня подаришь? — Не стану возвращать тебя цыганам. Сойдет? — Обожаю тебя, самая лучшая сестра. — Не подлизывайся, денег не дам. — Как будто они у тебя есть. За немудреным завтраком, состоящего из энергетика и припасенной братом пиццы, Лара проверила чат с Борисом. Романов сообщил, что сегодня намеревается посетить музей золотого шитья. Дело хорошее, и тем лучше, что туда Борис идет без нее — у Лары со времен обучения в педагогическом колледже все, что связано с этим ремеслом, вызывало раздражение и даже злость. Пожелав ему удачи, девушка присоединилась к брату, уже запустившему новый выпуск «Беременной в 16». На десятой минуте он вдруг поставил на паузу и посмотрел на сестру горящими глазами: — А ты в курсе, что Катя и Пахан по залету женятся? Сукины дети, гневно подумала она, почему они еще не умерли в муках? И — Ох, радость-то какая, как бы не сдохнуть, — пробурчала Лара. Брат окинул ее взглядом: — А ведь можешь. Ты вообще как живешь? На тебя без слез не взглянешь. — Пошел нахер. Погоди, ты сказал, по залету? Он с важным видом кивнул и, улыбаясь, потер руки. Сплетник мелкий. — Ну да. Они расстались же в мае после того, как Катька узнала, что он тебе написывал в феврале, а потом она узнала, что беременна, и, короче, ей аборт нельзя же делать, и, короче, она его вынудила жениться. Мне Серега сказал, что Пахан ходит и чуть ли не рыдает, орет, что это не его ребенок вообще, что она шлюха… — Ну, если шлюха, что ж он тогда с ней мне изменил? — фыркнула Лара, ощущая волну злорадства и торжества. На самом деле, ей было не до смеха. У Кати получилось. То есть, можно причинять боль, можно предать, и все равно получить такое чудо? — Так ты что-о-о, он же говорит, что он вообще не изменял, это ты напридумывала. Ее рот искривился, левый глаз дернулся, как часто бывало при внезапно накатившей ярости. — Я сегодня же его найду и снесу кабину. — Да, а потом мате с батей тебя опять из обезьянника вытаскивать? — Да не обезьянник это был, дура ты кучерявая, а ПДН. Брат фыркнул: — Да какая разница. Забей ты, все равно уже здесь не живешь. А тем, кто о тебе плохо говорит, я сам морды бью. — Все-таки я тебя правильно воспитала, — улыбнулась Лара. — Ладно, давай дальше смотреть. Перестав нарезать мясо, Вернер Павлович оглянулся на жену: та методично разбирала пакеты с покупками. Давно уже был полдень, детей на кухне не было: их все-таки разморило, но ближе к семи часам утра и, извинившись перед родителями, они легли спать. Абсолютно не удивленные, Екатерина Алексеевна и Вернер Павлович неспешно взялись за приготовление небольшого праздника для сына и нескольких его друзей, обещавшихся явиться вечером. Кроме того, тот факт, что дети спят и не могут их слышать, даже был старшим Гессенам на руку, ибо внешний вид дочери их, несомненно, сильно напугал, но обсуждать это Лара отказывалась. — Катерина? — позвал Вернер. Она обернулась. — Аю? — Я хочу поговорить о Ларе. Жена приложила палец к губам, вышла из кухни и, судя по всему, проверила, нет ли поблизости детей. Затем вернулась и кивнула: — Я тоже. Мне кажется, с ней происходит что-то плохое, о чем она говорить не хочет или сама не догадывается. Вернер отложил нож, сполоснул руки и сел за стол. Жена примостилась напротив. — Когда она была здесь в апреле, она выглядела абсолютно здоровой. Ты помнишь, чтобы она когда-нибудь была настолько худой и бледной? Екатерина покачала головой. — Такого не было никогда. Даже когда произошла та ужасная история. Вернер ощутил, как его охватывают тревога и паника, закравшиеся в его нутро еще вчера, стоило ему увидеть дочь. Лара появилась на пороге вполне веселая и озорная — обняла родителей, брата, шутливо подралась с ним же. Весь вечер болтала, да так, что не заткнуть было. Однако она была пугающе бледная, еще больше исхудавшая, и круги под ее глазами не мог скрыть даже макияж. Лара в принципе была миниатюрной и слабой девочкой, но сейчас ее худоба изрядно пугала. Ела ли она, спала? Что с ней происходит там, вдали от дома? Почему тесть с тещей не бьют тревогу? Видят же, что с девочкой неладно, почему молчат? — А вдруг у нее снова депрессия? — Он почесал подбородок. — Я читал, что такое может случиться. Это называется «резистентная депрессия». Очень страшная вещь. Или она больна чем-то еще более серьезным? Судя по взгляду жены, она думала о том же. Лара об опасениях родителей не знала; ей хватало своих кошмаров. Прошло несколько лет с того страшного утра, за которым последовали бесконечные консультации с психологом, страшный диагноз, безуспешное лечение, попытки осознать произошедшее, и наконец, принятие простой, но важной истины — она ни в чем не виновата. Столько времени… а кошмары все еще посещали, пощечинами хлестали измученное сознание, словно хотели напомнить — эта боль никуда не исчезнет. Она так и останется незаживающим шрамом на душе, пусть уже и не кровоточащим, но временами зудящим и возвращавшим в те дни, которые хотелось бы забыть. Она не слишком удивилась, увидев знакомую дверь и почувствовав знакомый запах. Только с тоской подумала — лишь бы в этот раз ненадолго. Открыла дверь тем же тихим, но быстрым движением, как и тем холодным утром пятого ноября. Комната была все такой же. Великий боже, почему такие мелкие, незначительные детали так сильно врезались в ее память? Странный оттенок восходящего солнца, блестки на светлых обоях, легкий ветерок, слегка качающий листья погибающей китайской розы на подоконнике. Прожженная пеплом сигареты дырочка на постельном белье с котиками. Светло-серые носки Кати, брошенные возле постели. И вот он, момент, разбивший ее на тысячи осколков и уничтоживший жизнь внутри нее самой — ее будущий муж и лучшая подруга. Голые. В постели. В обнимку. В реальности Лара схватила бутылку вермута и бросила ее в стену прямо над головами тех двоих. Но во снах всегда кричала, как только осознавала, кого и что видит перед собой. Это случилось и сейчас — глядя на встрепенувшихся предателей, она дико закричала не своим голосом. Лара проснулась от собственного стона. Она уже давно не плакала после таких снов. Да и не снились они ей давно, месяца четыре. Почему это случилось сегодня? Не из-за злости ли на бывшего жениха и подругу, которые поливали ее грязью, лишь бы люди не узнали, кто на самом деле был виноват в произошедшем? Да, наверное. Лара давно уже не думала ни об одном из них, но брат напомнил и нечаянно вызвал вспышку злости, вот и случилось. В комнате было темно — Сашка предусмотрительно задвинул шторы, когда уходил к себе. И тепло. В ногах спала глупая кошка. Чуть слышно было музыку, игравшую внизу. Сашка, наверное, уже проснулся — родители не слушают Земфиру и вряд ли бы включили сами, значит, брат уже внизу и помогает им. Который час? Она просила разбудить ее ближе к двум. Лара нащупала на тумбочке часы, приблизила к лицу. Половина первого. Ну, неплохо. Можно и проявить активность. Тем более что выспалась. Час спустя, умытая и накрашенная, с широкой улыбкой на лице и подарочной коробкой в руках, Лара спустилась вниз. Брата не было — поехал вместе с матерью в город за кем-то из друзей. Отец сидел на веранде, курил и явно поджидал ее. Когда девушка подошла к нему, он посмотрел на нее, и по его взгляду Лара поняла: сейчас будет неприятный разговор.