Сквозь дым и тени

Дела шли лучше, чем Борис мог предположить. Вот уже две недели он жил в съемной квартире, и, в общем-то, она более чем его устраивала. С работой он еще не разобрался, но стал задумываться о покупке готового бизнеса. Нанятый им риэлтор оказался шустрым парнем: в последнюю их встречу он уверенно заявил, что Борис сможет вступить в полноправное владение новой квартирой уже через месяц. Позавчера он забрал из салона в Твери свою новую машину — добротный британец, мгновенно запавший в душу. Ему больше нравились седаны, но отчего-то, расхаживая по салону вместе с чересчур услужливой и улыбчивой консультанткой, он вдруг зацепился взглядом за Range Rover Velar. Недорого, стильно и надежно. Он был умиротворен, расслаблен и доволен. Постепенно обзаводился новыми знакомствами, не так часто, как хотелось бы, виделся с Ларой (она все-таки вернулась в общепит, но, согласно ее заверениям, ненадолго) и присматривал варианты бизнеса для покупки. Ему нравилась идея купить какую-нибудь небольшую, но добротную кофейню — так он был бы всегда при деле. Заводы пристального внимания не требовали, на это были верные (точнее, запуганные) управляющие и такие же бухгалтеры. А он хотел заняться своим делом: небольшим, но достаточно важным, чтобы занимать его голову, и прибыльным, чтобы не бросать вложенные деньги на ветер. Общепит в Торжке был поставлен на широкую ногу, но связываться с кафе и ресторанами он не хотел, а вот уютная кофейня — в самый раз. Вариантов было несколько, но, занимаясь сделкой и эскизами, он не торопился и непосредственно к делу не приступал. Все шло так, как он хотел, — такой расклад дел он любил. Он был бы даже счастлив, но кое-что в поведении Лары его смущало. Нет, она по-прежнему была мила и весела, даже стала чаще позволять себе колкости в его адрес, которые он с удовольствием ей возвращал. Ему нравилось то, как часто стали их беседы превращаться в словесные баталии, особенно если речь заходила о спорных темах, — например, ее машине. Он уважал ее привязанность к ней, уважал то, что она сама, своим трудом и силами накопила на эту несчастную «ласточку». Но, честно, чем дольше они на ней ездили, тем больше он убеждался в том, что старушке осталось недолго. Поначалу все шло хорошо, но как-то раз, когда они выезжали из окрестной деревеньки, на колдобине машину чуть подбросило, затем повело вбок. Стоило отдать должное Ларе: она не потеряла управление и смогла спасти их обоих. Но с тех пор в машине постоянно что-то барахлило, несмотря на то, что Лара дважды возила ее на ТО. Его это настораживало, но его предостережения девушка игнорировала, и тогда он приступил к насмешкам. Лара не обиделась. Лара стала отвечать ему в тон, да так, что он осознал, что наконец-то встретил достойного противника. Битва обещала быть легендарной. Словом, с внешней стороны все было достаточно мило. Но он чувствовал, что в самой Ларе словно произошла невидимая перемена, и теперь она мечется, не понимая, что ей делать. Часто, когда она думала, что он не видит, он ловил на себе испытующий и настороженный взгляд светло-зеленых глаз. Временами в них мелькало недоверие. Казалось, стоило им начать сближаться и проводить больше времени вместе, как Лара, которая до той поры явно не была против его присутствия в своей жизни, как будто стала задумываться и даже чего-то опасаться. Поначалу он испугался, что ей стало что-то известно о нем и его прошлом, но, будь оно так, девушка давно бы уже оборвала все контакты. Потом стал грешить на изменения в ее отношении к нему. Тоже мимо, он понимал это по языку ее тела, недомолвкам, взглядам. Как-то раз он завел разговор на эту тему, но прямого ответа не добился — Лара сказала, что в текущий момент не готова этим делиться, и попросила дать ей время. Все, что он тогда получил — это заверение, что ничего плохого не происходит, и он ничем ее не обижает. Настаивать было бы невежливо, даже грубо, и он не стал. Но беспокойство никуда не делось. Он хотел эту девушку, хотел попробовать построить с ней любовные отношения, и чем больше они друг друга узнавали, тем сильнее становилось это желание. Он видел в ней образованную, умную женщину, добрую и веселую, пусть временами ее язык резал острее ножа — на себе он это не испытывал, но был уверен, что другим приходилось. Она была не из мечтателей, скорее реалисткой, которая упорно трудится во исполнение своих целей, попутно разбрасываясь иронией. Ее целеустремленность ему нравилась, но ее гордость и независимость временами напрягали, а недоверчивость и эмоциональная закрытость приводили в недоумение. Лара, казалось ему, скорее назвала бы пароли от всех своих соцсетей, чем поведала о том, что у нее на душе. В ней появилась какая-то неуверенность, хотя раньше она буквально излучала спокойную уверенность в каждом аспекте своей жизни. Теперь же он часто наблюдал за тем, как она нервно мнет пальцы, трет нос или ходит туда-сюда. Он понятия не имел, в чем дело, и потому тихо бесился, но Ларе не говорил ни слова. Это было не безразличие к ней или принцип, но уважение к ее просьбе не спрашивать, пока она не скажет сама. У него было ощущение, что она подумывает закончить общение, испугавшись своих или его чувств. Борис был честен с собой: Лара Гессен ему очень, очень нравилась. Вероятно, он уже тогда был влюблен. Но до любви было далеко, и он знал — если Лара примет решение исчезнуть из его жизни, он будет весьма расстроен, но это не поставит его на колени. Он не собирался умолять, устраивать драму, покидать город и так далее, если бы в один день Лара заявила, что более не желает как-либо с ним контактировать. Ему давно уже было не двенадцать, драмы ему в жизни хватило, а Торжок нравился все больше и больше. Город в самом деле был замечательный, он был им очарован и временами благодарил судьбу за то, что решил когда-то посетить кафе, в котором увидел картину, что привела его сюда. Ему нравилось думать, что он сможет обосноваться именно здесь, начать жизнь заново, отмыться от полного крови и грязи прошлого. Со временем создать семью, возможно, привести в этот мир своих детей. И даже завести собаку — их он вообще любил. Особенно золотистых ретриверов, их он просто обожал; никогда не мог пройти мимо, если видел на улице, — просто считал своим долгом погладить, поиграться, похвалить и уточнить, действительно ли это хороший мальчик? Дожди затянулись, на улице стало откровенно неприятно находиться. Было холодно, сыро и как-то депрессивно; он с детства терпеть не мог такую погоду. Придя домой вечером восьмого августа, промокший и раздраженный, он чувствовал усталость, головную боль и легкую тошноту: сказывалась метеозависимость. Как и всякий взрослый, подготовленный к жизни мужчина, он имел при себе тонометр и приличную аптечку на все случаи жизни, чем и воспользовался. Через несколько месяцев ему должно было исполниться двадцать пять, но временами Борис чувствовал себя так, словно ему больше восьмидесяти. Особенно когда ныли суставы, предвещая непогоду. Он бы вообще не выходил из дому, но нужно было забрать с почты одну очень важную посылку. Сейчас эта посылка, распакованная и чуть влажная, лежала на кухонном столе, дожидаясь, пока он преодолеет ноющую ломоту в коленях и пальцах и начнет заворачивать ее в темно-зеленую упаковочную бумагу. Выйдя на балкон, он достал из кармана сигареты, закурил и вдруг осознал, что курит не то — он никогда не покупал себе сигареты со вкусом вишни, а это именно они и были. С секунду постоял, недоуменно разглядывая фильтр. Потом до него дошло — это ее сигареты. Вчера, когда они курили вместе, он дал ей свой пиджак — на балконе хорошо продувало, и было холодно. Забыла, видимо. Вкус был, на его взгляд, чересчур сладкий, но, в принципе, неплохо, так что он докурил. На губах оставался сладковатый привкус вишни. Мелькнула мысль о том, что она ведь всегда курит только эти сигареты, другие не любит; значит, и ее губы имеют этот приятный вкус. Вероятно, когда-нибудь он сможет это проверить… вероятно. А, может, и нет. Одной сигаретой он не накурился. Взял еще одну. Вечер был промозглый и откровенно раздражал. Он ненавидел дожди. И дело не только в том, что каждый раз ломкой выворачивало суставы и раскалывалась голова. Его бесила эта хандра, серость, эта промозглая безликость. Ему нравилось, когда ласково, по-матерински, пригревало солнце, не уничтожая солнцепеком. Когда небо ясное, высокое, когда закаты отбрасывают мягкие лучи на стены, мебель, деревья, ее волосы. Когда она стоит рядом, глядя с ехидной улыбкой, и солнце любовно, словно мать, играется с ее волосами, делая их рыжеватыми и восхитительно блестящими. Восхитительная. В своей красоте — духовной и внешней, в своей временами ядовитой, но такой милой иронии. В каждом своем жесте и улыбке. Вчера она впервые зашла к нему в гости — Борис пригласил ее выпить чаю и посмотреть, что вообще происходит с его ноутбуком. Едва войдя, Лара передала ему пакет и хотела было сразу взяться за дело, но Борис заявил, что невежливо усаживать гостью за работу, не напоив перед этим чаем, и повел девушку на кухню. Со ставшей уже привычной, даже родной, лукавой улыбкой Лара села за стол, достала из пакета подарочную коробку чая «Гринфилд» (его она купила по скидке, если верить ее гордому заявлению) и торт с черникой. Он не знал, как ей сказать, что пакетированный чай он не то, что не пьет, он его даже чаем не считает; поэтому спрятал свой снобизм подальше, до лучших времен, и вместе с ней пил это мерзкое пойло. Не хотелось ее обижать; да и, видимо, обычные люди считают большой удачей выцепить что-нибудь дорогое по большой скидке, так что для Лары это был трофей. Ему не улыбалось портить ее чувство победы, возможно даже, что он мог задеть ее чувство собственного достоинства. А его, как он догадывался, Лара весьма ревностно берегла, хоть и не показывала этого. Пока он заваривал им чай (какое пышное выражение для несчастных пакетиков), Лара разглядывала кухню, сидя за столом. Потом стала рассматривать его. Должно быть, его мысли отражались на его лице, раз она фыркнула: — Только не говори, что ты из тех, кто пьет пуэр и морщит нос при слове «пакетик». — Я не хочу показаться снобом, поэтому промолчу. — Вот оно что! — усмехнулась она. — Должно быть, тяжело пить чай из нормальной кружки, а не пиалы? — Очень, — отозвался он с наигранно тяжелым вздохом. — Особенно когда вместо философии в комплекте идет торт из «Магнита». — Это отличный способ затыкать недовольных. — Мой снобизм вы тортом не заткнете, Лара Вернеровна. Она хихикнула. — Квартира миленькая. Но я думала, будет что-то другое, более соответствующее тебе и твоему духу. — Что именно? Шкура медведя на полу и оригинал «Девочки с персиками» в гостиной? — Скорее, книжные шкафы, от которых пахнет одиночеством и самогипнозом. — Они в другой комнате. Уважай мою приватность. Это была непривычно легкая, но не поверхностная близость. Скорее обоюдное уважение к чужой самостоятельности: он не пытался сделать вид, что рад ее визиту больше, чем есть на самом деле, а Лара не старалась казаться желанной. И именно поэтому, думал он, она и стала вызывать в нем желание обладать — не столько телом (хотя и им тоже), сколько ее душой и разумом. Да, опять же: ему было всего двадцать четыре года, он влюблялся в нее, и ее тело его влекло. Очень. В течение этого вечера, украдкой рассматривая Лару, он то и дело обращал внимание на красивую шею, выпирающие ключицы под тонкой серебряной цепочкой, небольшую округлую грудь, к которой она почему-то часто прикладывала скрещенные ладони, когда смеялась. Очень, на его взгляд, странная привычка. Он принес ноутбук на кухню, и девушка, надев очки, с деловитым видом включилась в работу. Не желая стоять у нее над душой, Романов отошел к окну и очень постарался сделать вид, будто совсем не рассматривает ее. Судя по отсутствию реакции с ее стороны, у него получалось. Поцокав и повздыхав, Лара потянулась к банке энергетика. Потом нажала несколько клавиш и вдруг посмотрела на Бориса. Она недоуменно повела бровями, поймав его внимательный взгляд, и вопросительно кивнула. Романов помотал головой, и девушка, пожав плечами, спросила: — А можно я буду курить подик здесь? Не хочу постоянно бегать на балкон. — Конечно. Можешь даже сигареты курить. — Ого. Это в честь чего такие привилегии? «В честь того, — мысленно усмехнулся Романов, — что в этих очках ты безбожно красива, и у меня просто не хватает духу тебе отказать». — Прими это как благодарность за работу. Она мило улыбнулась и затянулась из подика. На Бориса повеяло фруктовым паром, удивительно напоминающим ее духи, и он задался вопросом: не подбирает ли она вкус ликвида, ориентируясь на сегодняшний парфюм? Лара тем временем вовсю копошилась, причем она даже не спросила пароль от его учетной записи. Его это озадачило. — Лара? — Аю? — Ты не входила в систему? — Нет, я BIOS кошмарю. А что? — Ты не спросила пароль. — Он мне и не нужен. Романов помолчал, потом поинтересовался, зная, что почти наверняка выглядит дураком: — А что такое BIOS? Лара бросила на него короткий взгляд, лишенный всякой насмешки — скорее, она просто обдумывала, как сделать ответ наиболее понятным. Глотнула энергетика. Подумала еще раз. Затем вновь затянулась и ответила: — Это, если говорить очень грубо и обобщенно, самая базовая система ввода-вывода данных. Без нее операционка попросту не работает. Нет, я бы даже сказала, что компьютер без нее — не компьютер, а просто железяка. Когда ты его включаешь, он сначала не понимает, что делать. Вообще ничего не понимает. И BIOS ему объясняет: где процессор, где память, с чего начинать. Если же эта прошивка слетит, ОС не узнает, что ей пора просыпаться. Борис, хоть и слушал внимательно, все же обнаружил что слушает не столько смысл, сколько ее интонацию — ровную, уверенную, без привычной для нее колкости. — И для того, чтобы работать с ней, тебе не нужно заходить в мою учетку? — Вообще ни разу. Твоя учетка принадлежит операционной системе, а вот BIOS — это уже про железо. Помнишь, я объясняла тебе разницу между софтом и железом? — Помню. Но ты полагала, что проблема в софте, а сейчас ищешь проблему в железе. Лара неожиданно довольно улыбнулась. — Ты запомнил? Да, я действительно так считаю. Но через BIOS я сейчас пытаюсь исключить самые серьезные проблемы, чтобы понять, справлюсь ли я, или все же нужно отдать ноутбук в сервис. — Если все же это окажется в твоей компетенции, сколько я буду должен? — По гроб жизни. — Она подмигнула. — Или большую шаверму и бутылку фанты. — Всего-то? — Хорошо, тогда еще пачку «Скиттлс» и ящик мандаринов. Но кислых. Сладкие не приму. Борис фыркнул, закуривая: — Любишь кислое? — Боже, да. Ящик так ящик. — Я тебя услышал. Скромно улыбнувшись, Лара вновь углубилась в работу. Время от времени она все же бросала на него косые взгляды, словно ощущала макушкой, как пристально он на нее смотрит. Борис же, готовый к этому, отводил глаза еще до того, как она вообще решала взглянуть на него. Спустя некоторое время она подняла голову и попросила ввести пароль от учетной записи; Борис, проверявший счета через мобильный банк, даже ухом не повел и назвал нужную комбинацию. Удивленной гримаски Лары он не видел. За окном уже начинало накрапывать, и Романов с досадой потер ладони, как будто это могло унять ломоту. Потом посмотрел на Лару; прикрыв глаза и опираясь щекой о ладонь, она неподвижно сидела, словно чего-то ждала. Он с недоумением рассматривал ее почти минуту, прежде чем сообразил, что она задремала. Это вызвало у него улыбку. Он осторожно, стараясь не производить ни звука, встал из-за стола и чуть ли не на цыпочках приблизился к окну, чтобы закрыть створку. — Не крадись, как мышь, — монотонно проговорила Лара, и он обернулся. Ее глаза были все так же прикрыты. — Не хотел будить. — Да брось ты. Это я так подзаряжаюсь. Окно он все же закрыл. — На работе тоже так делаешь? — Постоянно. Пара минут — и я в строю ближайший час. — Не высыпаешься? — Точнее было бы спросить, сплю ли я вообще. — Спишь ли ты вообще? — По ситуации. Так, смотри. — Она подтянула ноутбук поближе. — У тебя, во-первых, не операционка, а анахронизм. Во-вторых, у тебя кривые драйвера. В-третьих, ты вообще обновляешь систему? — По ситуации. Она хмыкнула. — Услышала. Думаю, еще пара часов, и все будет терпимо. Но тебе нужно покупать новый ноутбук. Этот уже на ладан дышит. — Получается, сейчас ты временно реанимируешь покойника? — Скорее, откладываю похороны. Но суть ты уловил. — Лара ненадолго опустила взгляд к экрану, потом вдруг встретилась с ним глазами и как-то по-детски спросила: — А у тебя есть карты? Может, партию в покер, пока все устанавливается? — Нет, я не любитель азартных игр. Но у меня есть шахматы. Он ожидал чего угодно, кроме того, что ее лицо так заметно оживится, словно ей предложили не шахматы, а ящик кислых мандаринов. — Неси. Выполнив ее просьбу и поставив доску на стол, он достал фигуры. — Ты умеешь играть в шахматы? — Ну, я далеко не гроссмейстер. Но основу знаю. — Кто-то учил? — М-м, да. В педколледже мы были обязаны либо посещать курсы золотого шитья, либо учиться шахматам. Шить я ненавижу, а шахматист очень похож на Меладзе. Большего мне и не требовалось. Он не стал прятать улыбку и принялся расставлять фигуры на доске. Белые он уступил Ларе, желая дать ей фору: судя по всему, Лара знала лишь правила и пару приемов. Этого было достаточно для приятной партии, но Борис почти не сомневался, что играет сильнее. И, выиграв уже две партии, Романов понял, что не ошибался. От третьей Гессен отказалась и вновь вернулась к ноутбуку. Вскоре все было готово. Борис надеялся поужинать с ней, но девушка вдруг заторопилась к лучшей подруге и ушла, оставив после себя чашку недопитого чая, полупустую банку «Рэд Булла» и легкое вишневое послевкусие. Романов же еще долго не уходил с кухни: сидел за столом, глядел в окно и обдумывал весь этот вечер. Она не строила глазки, не старалась принимать «нужные» позы, не прикасалась к руке «случайно». Не было зазывающих улыбок и того флирта, к которому он привык и который казался приторно-сладким, убивающим в корне все желание узнать женщину, а не познать ее тело. Сколько в ней было сдержанной, но такой изящной чувственности! Она не бросала ее наружу, как делают многие, хоть и прекрасно осознавала ее наличие. И потому была вдвойне желанной. Лара нередко флиртовала с ним, но по-своему — ее флирт направлялся через шутки, интонацию, мягкие искренние улыбки. Все, что было в ней — было настоящим. Каждое ее движение было эстетикой, искусством. Он убеждался в этом, глядя, как она заправляет волосы за ухо, как морщит лоб, когда пытается что-то вспомнить, как жестикулирует, рассказывая ему ту или иную историю. Даже то, как она цокает языком и закатывает глаза на его подколки. Это все казалось прекрасным. Он захотел ее. Это было не влечение изголодавшегося по ласке парня, впервые за долгое время увидевшего перед собой красивую женщину. Он очень хотел ее, но иначе. Не как красивое тело — как прекрасное целое. Эту женщину хотелось не просто раздевать, а коснуться открытой ключицы так, чтобы она не испугалась, не напряглась, не отстранилась. Самому распускать и расчесывать ее прекрасные волосы, пахнущие фруктами, да просто вдыхать их запах. Смотреть по вечерам, как она снимает серьги. Помогать ей расстегнуть застежку на цепочке, потому что из-за красивого маникюра ей самой не справиться. Смотреть, как она красится, потому что даже это было эстетично. В ней все было искусством. И все это было возбуждающим, но не диким, не хищным. Это было желание вместе с преклонением. Он желал не овладеть ею, а, наоборот, быть допущенным до нее. Он знал, как выглядит желание, способное сжечь. Он его испытывал с другими женщинами, которых не любил, но хотел. Но Лара Гессен без всякого старания и намерения показала ему, как выглядит желание, которое греет. Разница была колоссальная, потому что он понимал: ее тело — не приглашение, а доверие. И это доверие он не хотел терять даже ради удовольствия. Сегодня она на смене в кофейне. Не так давно они вышли на новый уровень в общении — теперь они обменивались мемами. Лара, смеясь, сказала, что это по-настоящему серьезный этап в межличностных отношениях. Возможно. Но он по-прежнему чувствовал в ней какую-то ноющую, болезненную неуверенность. Вчера это тоже чувствовалось. Внезапно он подумал — не была ли эта странная привычка прижимать руки к груди некоей инстинктивной самозащитой? Не чувствует ли она дискомфорт, общаясь с ним? Если да, то плохи дела. Он не понимал, в чем дело. Настаивать на ответе, когда она ясно попросила дать ей время — значит проявить невежливую настойчивость, вероятно даже обидеть. Что-что, а личные границы Лара берегла очень ревностно, так, словно боялась, что ее станут обижать, если она не будет этого делать. Он полагал, что это следствие того, что кто-то до него с энтузиазмом проехался по ее чувствам. Что же с ней сделали, и кто это был? Она как-то упоминала, что с ней случилось нечто очень плохое, что-то, что очень на нее повлияло, но распространяться не стала. Он хотел бы знать всю правду. Не из любопытства — ему нужно было понимать ее полностью. Она вообще была очень скрытной — могла рассказать любую дикую историю (а их, к его удивлению, оказалось немало — Лара раньше была той еще любительницей приключений), но если дело касалось ее душевных волнений или прошлого, она замыкалась мгновенно. Он бы, возможно, насторожился, если бы сам не был таким же. Только вот он скрывал действительно страшные вещи, а что скрывала она? Готовить сил не было — погода все ухудшалась, а он, несмотря на все принятые препараты, чувствовал себя все хуже. Пальцы не просто ломило, они сильно болели; он надеялся позже сесть за фортепиано, но понял, что уже не сегодня. И с подарком придется подождать до завтра. Или, быть может, вручить его послезавтра, когда у нее будет выходной? Он заварил себе чай, — в этот раз не пакетик, вне присутствия Лары он решил не подвергать себя эстетической ломке — и достал из холодильника кусочек принесенного Ларой торта. До завтра вполне приемлемо, а утром либо приготовит что-нибудь сам, либо закажет доставку. Надо будет посмотреть, осуществляет ли доставку кофейня, в которой сейчас работает Лара — если так, то непременно заказать оттуда. Зная ее, она непременно добавит в заказ какую-нибудь пакость, но милую и мелкую — и именно поэтому он хотел бы доставку из «Вельвета». Внезапно зазвонил телефон. Он нехотя — начало ломить еще и шею, — обернулся, но уже в следующую секунду был рядом с телефоном. Звонила Люба. Настроение невольно поднялось. — Привет, сынок. — Люба! Здравствуй, родная. Как ты там? Как все? В ее голосе была любовь и нежность. И тоска. Он прикрыл глаза, позволяя себе замечтаться, представить, что вот она, совсем рядом, та, что выкормила его, вынянчила, воспитала. Женщина, заменившая ему мать, которую он не успел узнать. — У нас все хорошо, сын, не волнуйся. Как ты? Ты покушал? Я смотрела фотокарточки твои, ты как будто исхудал. Ты хорошо кушаешь? Он невольно улыбнулся. Люба себе не изменяет — все так же переживает, как бы он не худел и хорошо кушал. Его милая, заботливая нянюшка. — Все хорошо, я только что плотно поужинал. Есть какие-нибудь новости? Как дела на заводах? Она плохо его расслышала, поэтому пришлось повторить вопросы. — А-а! На заводах все хорошо. Заходил позавчера Андрей, приносил деньги. Сказал, что остальное переведет на твой счет. — Да, я видел перевод. А в целом как? Работяг не обижают? — Нет, сынок. Всем довольны. У Дмитрия нашего внучка родила ребеночка. Я ходила, смотрела. Хорошенький мальчик. Крепенький. Оставила им денежку, так правильно. — Это хорошо, — согласился он. — Он уже как часть семьи, нужно их поддерживать. — Да, сынок. — Тяжелый вздох. — Когда уже у меня будут внуки? Теперь вздыхал уже он. Люба не была бы Любой, не спрашивай она периодически, когда он сам женится и у него появятся дети. — Хотел бы я знать ответ. Я и хотел бы, но не могу, пока все не устаканится. Понимаешь? — Понимаю, сынок. Девочки у тебя все так же нет? Он улыбнулся, подумав о Ларе. — Ну, как сказать. Я познакомился с чудесной девушкой, но мы еще не вместе. Люба заметно обрадовалась: — Да ты что! А как ее зовут? — Лара. Лара Гессен. — Нерусская, что ли? — озабоченно спросила она. Борис вспомнил, что она с подозрением относится к людям с Европы, но причины тому он не знал. — Немка, но всего на четверть. Она очень умная, очень красивая и очень… веселая, даже немного задиристая. Я никогда таких не встречал. Мне с ней очень интересно. — Она тебе нравится, — довольно произнесла Люба, и он кивнул: — Как человек — очень. Как женщина — еще больше. Хочу однажды назвать ее своей. Люба помолчала немного, потом вдруг резко перевела тему. Он этого не понял, но решил не ломать над этим голову. Возможно, ей просто не хотелось обсуждать это, пока их с Ларой отношения не обретут новый статус. Или, вероятно, ей стало неприятно от того, что он уже никогда не приведет в отчий дом свою жену? Второе больше похоже на правду. Он и сам, когда еще не был знаком с Ларой, грустил по этому поводу, таково уж было его воспитание. Сейчас, когда в перспективе Лара Гессен должна была стать его женщиной, он скорее испытывал облегчение, что она никогда не столкнется с культом и всей этой грязью, пусть и никогда при этом не увидит его родной дом, город, близких ему людей; а одно без другого невозможно. Они поговорили еще немного, затем тепло попрощались, и Люба ушла спать — там, дома, время было уже довольно-таки позднее. Он отложил телефон и допил остывший чай. Отчего-то чувство было странно тяжелое, хотя он давно уже перестал мучиться от тоски по Сибири, хоть и любил дом и оставшихся там его близких. Возможно, это тоска, но уже по Любе? Они никогда, не считая тех лет, что он провел в частной школе, надолго не расставались, а теперь разлучены навсегда. Вот бы забрать ее из Роткова, перевезти сюда… но это невозможно, он это прекрасно понимал. Тяжело вздохнув, он вымыл за собой посуду, выключил свет и ушел в душ, после лег спать. Что вполне ожидаемо, ему в сотый, а, может, и в тысячный раз приснился кошмар.