Сквозь дым и тени

Наконец, спустя две недели серости и мрачной сырости, над Торжком засияло летнее ласковое солнце. Проснувшись утром десятого августа, Лара Гессен ощутила прилив хорошего настроения и даже желания сделать что-то полезное. Приняв душ, она неспешно выпила кофе, затем тщательно убралась в комнате. Сделала легкий макияж, надела симпатичный джинсовый комбинезон и светло-серую футболку, отыскала свои любимые носки с котятами. Сделала расклад таро, как ее учила Настя, но, ничего не поняв, она махнула на это рукой. Ощутив себя невообразимо прекрасной (главным образом потому, что весы показывали уже сорок шесть килограммов веса, и грудь, казалось бы, стала чуть больше), Лара, лениво шаркая пушистыми тапками с покемонами, раскрыла все окна в квартире и, отыскав сигареты, направилась к балкону — хотелось курить. Время было чудесное: солнечно, сухо и тепло. В кустах у дома переругивались птицы, пахло бархатцами и розами с клумбы соседки. Торжок, мгновенно забыв о двух неделях сырой апатии и дождливой серости, снова жил на полную катушку: там и тут гуляли жители, ходили по древним улочкам туристы, звучала веселая музыка. Берега Тверцы заполнились купающимися, скверики — выбравшимися на прогулки семьями. Город ожил. Бабушка уже была здесь: курила и поливала свои драгоценные орхидеи. Среднего роста, худенькая, с гордой осанкой и свежеокрашенными каштановыми волосами, со спины Ирина Аралова выглядела молоденькой девушкой. Лара чуть удивилась — она думала, что бабуля уже уехала в Рашкино к своей университетской подруге. — Привет, чудо, — бросила Ирина Викторовна через плечо. — Привет, бусь. А ты чего тут? Уезжать же собралась. — Дед твой дурак старый. Решил, что я вечером еду. Жду вот, пока заберет и отвезет. Дед и Саша еще с утра уехали за покупками к колледжу, затем они собирались ехать в деревню — нужно было достроить баню на даче. Вчера был разговор о том, чтобы сначала отвезти бабушку к подруге и затем уже ехать по делам, но Алексей Дмитриевич, как у него это часто бывало, спутал одно с другим, а Сашка не стал напоминать. — Понятно. Я скоро уеду, меня не будет до вечера. Зеленовато-голубые глаза Ирины Викторовны обратились на нее, и в них была искорка. — С ухажером? — Ага. Стрелять повезет. Вышло это очень странно: вчера днем в переписке с Борисом Лара, разъяренная грубостью клиентки, пожаловалась, что у нее нет ни ствола, ни умения с ним обращаться. Он не отвечал долго, минут десять, затем сообщил, что записал их обоих на стрельбище под Тверью. Лара сначала было решила, что это шутка, но нет. Она действительно не умела стрелять и не смогла бы отличить штурмовую винтовку от снайперской, да ей и не очень-то хотелось. Однако почему бы и нет? Жизнь одна, надо пробовать, пока предлагают. — О как, — усмехнулась бабуля. — Интересный у тебя ухажер, внуча. То цветы с подарками, то стрельба. Таких ты еще не приводила. — Я вообще к вам никого не приводила, — улыбнулась Лара, прикуривая. — Пора бы исправить. Как-нибудь пригласи его к нам в гости. Дед приехал, я побежала. Лара оторопело глядела бабушке вслед. Она хочет познакомиться с Борисом? Дела. До сей поры предки не проявляли особого интереса к ее кавалерам, только дед в свое время очень уж настойчиво хотел увидеть Пашу, чтобы прострелить ему колени. Да и как она приведет Романова в дом, в котором теперь обитает кучерявая дура с неиссякаемым запасом тупых вопросов и ядовитых шуток? Саша все-таки поступил в торжокский колледж, но не в педагогический, как изначально собирался. Отчего-то, буквально в последний момент, когда дед уже привез его к зданию педколледжа, Саша вдруг передумал и заявил, что хочет выучиться на юриста. В принципе, вполне в его духе. Если говорить без шуток, Лара была, на самом деле, рада перспективе жить с братом под одной крышей, но кое-то ее тревожило, а именно — родители. Они же остаются одни, выходит? Не будет ли им тоскливо и одиноко теперь, когда дети покинули родной дом? Впрочем, они же вдвоем. И они друг друга любят. Она видела это в их глазах, слышала в каждом слове, эта любовь сквозила в каждом жесте, каждом поступке и отца, и матери. Эта любовь привела в мир двух новых людей, жила вот уже двадцать четыре года, но нежности и уважения к партнеру не потеряла. Как они это сделали? И почему Лара, всю сознательную жизнь видевшая перед собой образец здоровых отношений; Лара, которую родители любили и показали, какой должна быть семья, — так опростоволосилась, когда пыталась создать семью сама? Причем дважды. Как же так случилось, как могла она, все детство видевшая перед собой любовь, не замечать того, что было, когда она любила не тех людей? «Я всегда думала, что меня убережет то, что я знаю, как должна выглядеть настоящая любовь, — размышляла она, рассматривая кусты сирени у окна. — Я выросла в доме, где папа даже во времена безденежья приносил маме цветы, а мама перед сном делала папе кофе, чтобы он пил его с утра холодным. Сашка с малых лет подбрасывает мне в карманы и сумки «Буревестник», потому что всегда знал, что я обожаю эти конфеты. Буся с дедусей вместе уже сорок пять лет. Ругаются иногда, да, ворчат друг на друга. Но при этом вместе — без измен, рукоприкладства, пьянок и все такое. Как же я тогда умудрилась влезть в отношения с Пашей, подружиться с Катей? Как я с самого начала закрывала глаза на все его косяки? А Женя? Это же просто ужас был, а не отношения: я купил тебе лекарства, переведи, купил кольцо, переведи или отсоси. Ужас». Она прикурила, хлебнула кофе из взятой с собой кружки. «Как могла я не замечать, что что-то не так? Я же видела любовь — настоящую, искреннюю, здоровую. Может, я так сильно хотела, чтобы было «как у мамы с папой», что просто боялась признаться самой себе, что не все было идеально? Боже, да все было хуже некуда, вспомнить хотя бы истерики Жени, когда я не хотела заниматься с ним сексом. Какой стыд. И ведь это я еще не вспоминала про Пашу. Гребаный ублюдок, изменял мне с моей же лучшей подругой, а после пытался выставить меня виноватой в том, что я потеряла ребенка, когда узнала обо всем». Месяцы работы с психологом даром не прошли. Лара прекрасно понимала: в измене жениха и предательстве лучшей подруги ее вины нет и быть не может. Гибель ребенка тоже не на ее совести. А вот диагноз, которого не было бы, возьми она себя в руки — это уже ее зона ответственности. Психолог мог сколько угодно говорить ей о незнании и непонимании, способах проживания горя и депрессии, но тут уже Лару переубедить ее мог никто. Она знала, что здесь только ее вина. Никто не заставлял ее издеваться над собственным телом, и без того измученным, никто не заставлял работать на износ и заедать стресс, а потом резко начать голодать. Никто. Она сама себя к этому привела, и вот результат. Лара прикрыла глаза и откинула голову назад, сдерживая слезы. Но все-таки теплые соленые капли покатились по щекам, раздражая кожу под глазами. Девушка нетерпеливо утерла их, пока не поплыл макияж. Вздохнула. «Что-то я раскисла. Надо собраться. Я живу дальше, а эти пусть горят в аду». Она взглянула на часы. Половина второго. Скоро за ней заедет Борис и повезет учиться стрелять. Гессен в очередной раз задалась вопросом, что будет, если она ему откажет — не будет ли ему обидно за выброшенные на вечер деньги, причем немалые? Доставка цветов раз в два дня, и с ней же — всякие вкусности (правда, суши она не ела и хотела было намекнуть на это Романову, но Сашка, уплетавший их так, что за ушами трещало, устроил бунт: «пока мужчина говорит, женщина сидит, заткнувшись», так что пришлось промолчать), подарки, кафе и рестораны. Что случится, если она скажет ему «нет»? Примет ли это с достоинством или, подобно недоразумениям, с которыми она имела дело, будет требовать компенсации за «слитые» деньги? Если так, то она в нем ошибалась. Впрочем, не впервые. Будет обидно, но неудивительно. После того, как ее «крысотряд» поднял всю доступную информацию о Борисе и путем гадания проанализировал его поступки и намерения, Лара вдруг ощутила неуверенность. Не в нем — в себе. Если быть точнее, в своем желании начинать с ним какие-либо отношения, кроме дружеских. Потянет ли, сбережет? Сумеет ли, принимая его чувства, не ранить их своей замкнутостью, а дарить в ответ? Сможет ли научиться не избегать, касаться, доверять? Она не знала. Последние полтора года она была одна, не подпуская к себе никого, и это одиночество сначала напоминало мягкий плед — теплое, комфортное, обволакивающее. Потом она поняла, что оно извращает ее понимание людей и в какой-то части ее саму, но была слишком занята другими делами, чтобы что-то с этим решать. Если говорить совсем уж откровенно, Ларе и самой поднадоело от каждого нового человека ждать подвоха. Но иначе она уже не умела. Когда-то доверчивая и открытая, познав горечь предательства самых близких, Лара приучилась не доверять. Она прекрасно понимала, что добром дело не кончится, особенно глядя на то, как легко обзаводится новыми друзьями ее неадекватно коммуникабельный младший брат. Понимала, что одиночество, которое она выбрала своим щитом, однажды обернется направленным против нее же мечом. Но как выбраться из этого, как доверять, если могут предать даже самые близкие и любимые люди? Иногда Лара со страхом думала о том, что ведь и Саша, и Настя с Германом могут причинить ей боль. И тут же понимала, что это уже чересчур, пора выбираться… но как? Как люди учатся доверять заново? А теперь появился Борис — терпеливый, уважительный, искренне желающий ее понять и быть рядом. И Лара, поначалу столь бездумно решившая впустить его в свою жизнь, начала задумываться, имеет ли она право давать ему надежду. Она в задумчивости пощелкала зажигалкой. Снова покурила. Потом засмотрелась на кружку с недопитым кофе. Когда раздался звонок в дверь, она даже вздрогнула — от неожиданности и некоего волнения. «Великий боже, — подумала она, — нервничаю, как шестиклассница перед первым свиданием. Мда. Юность возвращается, что ли?». От него потрясающе пахло каким-то новым парфюмом, не тем, что был в прошлые их встречи. Одет он был просто — футболка, джинсы, кеды; за спиной рюкзак, волосы чуть встрепаны. В таком образе он казался менее строгим, менее собранным, более живым — и все еще чертовски привлекательным. Лара улыбнулась ему в ответ и без лишних слов отошла в сторону, пропуская в квартиру. Он мельком огляделся, затем остановил взгляд на Ларе: — Выглядишь чудесно, но волосы лучше бы заплести. Будут мешаться. Она хотела было убрать волосы в пучок, но тут ее посетила идея. Взяв с полочки расческу и резинку, она протянула их Романову: — Займешься? У тебя, кажется, неплохо получается. У него в глазах появился странный блеск и какой-то интерес, но, кивнув, он ответил совершенно ровным голосом: — С радостью. Лара развернулась к нему спиной. Чужие руки, даже такие знакомые, как его, все еще были чем-то неприятным, но теперь она решила с этим покончить. Было несколько непривычно и даже дискомфортно: она давно никому, кроме Насти, не позволяла трогать свои волосы. Ей нравилось, когда ее гладили по голове, когда игрались с ее кудрями, но только это если это был близкий человек. Теперь же, спустя долгие месяцы одиночества, она сама, переступая через себя и свои барьеры, попросила об этом мужчину. Его пальцы коснулись ее волос неожиданно тепло и бережно. Он провел расческой от затылка вниз — медленно, будто нащупывая, с какой силой можно нажимать. Волосы слегка тянулись, щекотали кожу. От шеи побежала стремительная дрожь, но Лара стояла спокойно, позволяя. — Извини, если дерну, — негромко произнес он. — Все нормально. — Голос чуть дрогнул, но Борис, кажется, не заметил. Он продолжал. Разделил локоны на пряди, слегка замешкался, потом начал плести. На совесть увлажненные бальзамом и спреем волосы были гладкие и душистые, Лара ощущала их запах и надеялась, что он тоже это чувствует. В этих неловких движениях было нечто непривычное, что-то, от чего она давно себя ограждала — внимание, забота, даже ласка. Словно он понял, что скрывалось за просьбой заплести ей косу. Она ловила каждое его движение, каждое касание к своей коже, и дискомфорт уступал место какому-то странному удовольствию… и доверию? Руки у него были крепкие, сильные, но действовали удивительно нежно. Лара буквально ощущала то, с каким удовольствием и в то же время трепетом он возится с ее волосами, как наслаждается запахом. Если говорить совсем уж честно, отбросив изначальное напряжение, она наслаждалась и этим. — Не знал, что умею, — хмыкнул он, завязывая тугую косу. — Но, на мой взгляд, вышло недурно. — В следующий раз выйдет лучше. — Она перебросила косу через плечо и повернулась лицом к Романову. Тот приподнял брови: — А он будет? — А ты хотел бы? — Нет, что ты. Это я от скуки за тобой приударить решил. Он смотрел на нее с легкой улыбкой, глаза блестели — не насмешкой, нет, чем-то гораздо мягче. Ей хотелось по привычке отступить, уйти внутрь себя, отделаться колкостью или перевести тему. Но она не сделала этого, только мило улыбнулась и подняла со стульчика рюкзак. — Ну что, поехали? — спросил он. — Да, сейчас. Она быстро обулась; когда он открыл перед ней дверь, Лара, проходя мимо, ощутила, как его рука едва коснулась ее спины — уверенно, но коротко, будто извиняясь. Сначала они ехали молча. Лара хотела было попросить, чтобы он разрешил ей включить свою музыку, но он опередил ее: сам предложил подключиться к магнитоле, сказав, что для поездки в тир нет ничего лучше, чем звуковое сопровождение от Rammstein. Просить дважды не пришлось, и вот они ехали по оживленной трассе под «Feuer Frei!». За окном, в брызгах света, мелькали деревья, машины и дорожные знаки. Лара сидела с прямой спиной, скрестив руки. В задумчивости она не замечала, как пальцы то и дело тянулись к заплетенной косе. Она сделала маленький, но заметный шажок к нему навстречу. А что дальше? Господи, как же тяжело. — Туго заплел? — вдруг спросил Борис, глядя перед собой. — А? — Теребишь косу. — Это антистресс. — Что-то случилось? — Да, моя неуверенность в том, что я делаю, — сухо ответила Лара, краем губ усмехнувшись. Он посмотрел на нее мельком, чуть дольше, чем требовалось. Но промолчал. Явно не обиделся, но воздух как будто стал тяжелее. Лара пару секунд ждала, пока он ответит, но этого не случилось, и она вновь вернулась к размышлениям. — Ты все еще трогаешь ее, — заметил он спустя несколько минут. — Я дал слово, что не буду просить тебя об этом еще раз, но. Лара, быть может, ты хочешь обсудить что-то? Я не хочу лезть в тебе душу, но я вижу, что тебя что-то беспокоит. Гессен тяжело вздохнула. «Была не была, — подумала она. — Не жили скучно, нехуй и начинать». — Чего ты от меня хочешь? — поинтересовалась она. — Не в данный момент, а в общей перспективе. Она тут же поняла, что вопрос прозвучал грубо и вовсе не с тем посылом, который она изначально в него вкладывала. Но сказанного было не воротить. Впрочем, судя по тому, что лицо Бориса было по-прежнему безмятежно спокойным, он понял, что она имела в виду. — Не от тебя, Лара, — поправил он. — Я хочу тебя в своей жизни. Хочу назвать тебя своей женщиной. — Мы знакомы чуть больше месяца, — смущенно пробурчала Лара. — Знаю. Но меня к тебе невероятно тянет. — Скажи еще, что никогда такого не испытывал. — Ну, почему же, — фыркнул он, сворачивая, — испытывал. К яблочным пирогам и чаю с жасмином. — Очаровательно. Меня сравнили с десертом. И какую по счету позицию я буду занимать в твоем меню? Хитрая улыбка не сходила с его губ, но взгляд, который он ненадолго бросил на нее, был пристальный и серьезный. — Думаешь, тебя там еще нет? Лара опустила глаза, чувствуя, как щеки медленно алеют. «Что делать, что делать, что сказать? Да? Нет? Выпрыгнуть нахуй из машины? ЧТО ДЕЛАТЬ?». Сказать «да» и начать тяжелую, кропотливую работу над собой, над отношениями? Вернуться к тому, от чего бежала, потому что уже обжигалась? Сказать «нет» и в очередной раз отказать себе в праве на попытку полюбить и быть любимой? Она же достойна любви и счастья, даже в большей мере, чем некоторые, так почему нет? — Ты знаешь, — начала она тихо, — мне страшно. Я привыкла жить одна, без отношений. У меня были мужчины, но это заканчивалось. Причем не так, чтобы вспоминать об этом с улыбкой. Меня это отпугнуло. — Травмирующий опыт? «Самый умный, что ли?» Почему окружающие так хотят приписать ей психологическую травму, вечно путая ее с болезненными воспоминаниями и горьким уроком? — У меня нет травм, — огрызнулась она, — есть плохие воспоминания о плохих событиях. Борис помолчал немного, потом вдумчиво, все так же глядя перед собой, заговорил: — Я не буду говорить тебе не бояться, потому что это как просить огонь не гореть. Я понимаю и принимаю твои чувства. Ты не обязана спешить, Лара. Я здесь, и я буду рядом, пока ты не решишь, что тебе нужно. Когда он сказал это, Лара замерла. Сердце в груди заколотилось, и на мгновение стало тяжело дышать. Что теперь? Как она должна реагировать? Он же не просит сразу принять решение. Почему это ощущается так… важно? Весь бешеный поток ее мыслей, чувств, воспоминаний вылился в одно короткое слово: — Боюсь. — Мы все чего-то боимся, Лара. — Я боюсь брать на себя ответственность. Не потому, что я гадина безответственная, а потому что это уже дважды плохо заканчивалось. И я не уверена, что могу позволить себе рисковать в третий раз. «Если он скажет, — подумала она, — что бог любит троицу, то он точно конченый». — Тебе не нужно бояться, — его голос звучал размеренно, мягко, обволакивающе. — Ты больше не одна, что бы ни решила. Если ты не готова — это нормально. Я не буду настаивать. Лара подняла взгляд и встретилась с его глазами — спокойными, даже ласковыми. В них не было давления, только какое-то всеобъемлющее принятие и понимание. Она не ожидала, что он воспримет ее так спокойно, так без давления; думала, будут мягкие, но все же уговоры, аргументы в пользу того, почему с ним стоит попытаться. От удивления ее голос дрогнул: — Ты разве не ожидал от меня большего? Не разочарован? Борис спокойно переключил передачу, не отвлекаясь от дороги. — Разочарован? Нет, с чего бы? Ты не обязана оправдывать мои ожидания. Я хочу, чтобы ты была со мной, да. Но еще важнее, чтобы ты была в гармонии с собой. Прими все, что тебе удобно, узнай меня получше, оцени меня и себя. Мне важно, чтобы ты почувствовала, что можешь довериться. «Пахнет, как мужчина». — Я просто не хочу снова быть уязвимой, не хочу, чтобы было больно. — Никто не хочет боли, — мягко ответил Борис. — Что касается уязвимости… Лара, в здоровых отношениях женщина не уязвима, а открыта. Ты была не с теми мужчинами. Да и не мужчины это были — скорее, мальчишки. Мужчина не оставил бы свою женщину так, чтобы после этого она пряталась в одиночестве. — А как тогда он должен… — Вообще не должен. Извини, что перебил. — Да ничего. И что ты, даже громких обещаний давать не будешь? — Я предлагаю тебе только время. Пойми, чего ты хочешь — и хочешь ли. Я не буду давить, не буду заставлять. Мы можем двигаться так, как тебе будет комфортно. Лара достала испаритель и сделала затяжку. Выпустила тонкую, но густую струя ароматного пара и разглядывала теперь его причудливые узоры, размышляя. Не давит, не торопит. Предлагает время. Готов быть рядом, пока она сомневается, присматривается, думает. Это уважительно, бережно по отношению к ней. Это похоже на папу и маму. Действительно похоже, а не так, как было в прошлые разы. С ним не нужно будет бороться за свои личные границы… но она все еще может его подвести. И, наверное, после всего это будет еще хуже, чем прямой отказ здесь и сейчас. Но она постарается не разочаровать. — Хорошо, — тихо проговорила она. — Посмотрим, что будет дальше. Борис улыбался, и его взгляд, спокойный и уверенный, говорил больше, чем слова. — Все, что будет дальше, мы будем решать вместе. В твоем ритме. — И без всякого перехода: — Дашь затянуться? Она передала ему испаритель и снова посмотрела в окно. Хотела было рассказать свой любимый анекдот про мальчика и пастора, но внезапно зазвонил телефон. Борис поставил песню на паузу. Лара, глянув на экран, ответила на звонок с чувством растерянности: дед звонит настолько редко, что одной руки хватит, чтобы сосчитать. Что случилось? — Да, дедусь? — Сашка в больнице. Возвращайся.