Сквозь дым и тени

Они добрались до больницы меньше чем за час. Все это время Лара была удивительно молчалива, и это его напрягало. Было бы проще, если бы она рыдала на всю машину, срываясь на крик и проклятия. Но нет — после того, как объяснила, куда ехать и что случилось с братом, она не сказала ни слова. Сашка упал, помогая деду настилать крышу бани на даче. На взгляд Бориса, ничего критического — сотрясение и сильный ушиб локтей, который он получил, пытаясь сгруппироваться перед приземлением. Все сильно испугались — сразу после падения он не мог пошевелиться, а вскоре потерял сознание. В целом же парню повезло, легко отделался. По пути они заехали в магазин. Лара, наскоро набрав фруктов и сладостей для брата, не стала спорить, когда на кассе он молча отодвинул ее руку, уже тянувшуюся к терминалу, и сам оплатил покупку. Только поблагодарила и передала ему пакет. В своей задумчивости она вдруг стала удивительно покорна и сговорчива, и у него грешным делом мелькнула мысль, что надо бы ее почаще пугать. Авось и машину согласится сменить или хотя бы позволить ему оплатить ремонт где-нибудь в Твери — в торжокских автосервисах Борис был безнадежно разочарован. В больнице было прохладно, но запах стоял отвратительный. Он с детства ненавидел запах хлора и потому старался не дышать глубоко, когда шел по коридору рядом с Ларой. Она, похоже, ничего не замечала — ни запаха хлорки, ни ворчания санитарки, ни того, что он держит ее за руку с того момента, как они вышли из машины. Она оставалась спокойной и сдержанной, несмотря на первоначальный ужас после звонка деда — понимала, что брат в безопасности. Все же казалось, что ее словно оглушили. Реакция на стресс? Узнав у невероятно дружелюбной медсестры, в какую палату поместили Гессена Александра Вернеровича, они отправились дальше по коридору, к палате номер двадцать шесть. Лара шла удивительно быстрым для своих маленьких ножек шагом; чтобы идти вровень с ней, ему пришлось заметно ускориться. Но вот, наконец, желанная палата. Он открыл дверь перед спутницей и тут же столкнулся взглядом с удивительно знакомыми светло-зелеными глазами. Гессен-младший, прищурившись, глядел на него чуть больше секунды, потом посмотрел на сестру. — Йоу, дигга, — поздоровался он с широченной улыбкой. — Летела на всех парах, вижу? На ее лице медленно проступил румянец; было в ее взгляде какое-то неописуемое облегчение, когда Лара, мельком оглядев брата, убедилась, что все в относительном порядке. Саша действительно выглядел почти здоровым, за исключением пары царапин и синяка на бледном лице и перевязанных рук. Взгляд у него был расфокусированный, словно ему тяжело было концентрировать его на чем-то. Он то и дело прикрывал глаза, хотя жалюзи на окне палаты перекрывали весь идущий с улицы свет, а лампы были выключены. — Боялась опоздать на пирожки с рисом, — буркнула его сестра и делано небрежным жестом опустила на кровать пакет с гостинцами. — На. Она взглянула на Бориса. — Это мой младший брат, Саша. Саша, это Борис, он… Брат перебил, кивая и подтягивая к себе пакет: — Твой ухажер, я понял. — Я бы предпочел «пылкий поклонник». Романов пожал протянутую ему смуглую, мозолистую ладонь мальчишки. Тот не пытался сжать его руку, но он сразу почувствовал в нем недюжинную силу. Да, крепкий парень. И совсем не похож на Лару, начиная от внушительного телосложения до черт лица. Их объединяло только одно — глаза, у обоих были одного и того же цвета, с длинными, пышными темными ресницами. Саша Гессен был очень красив, подобно сестре, но красота их различалась. Лара словно сошла с картины, столько в ее облике было спокойной гармонии и изящества; Саша был начисто лишен и того, и другого, но при этом восхищал чуть ли не античной правильностью и аккуратностью каждой черты своего богатого на мимику лица. Тем временем парень уже вовсю копался в пакете. — Энергетик не ищи. Не брала, — проговорила Лара, садясь рядом по-турецки. Он мгновенно поднял голову и с возмущением в голосе спросил: — Почему? — Потому что нельзя, — отрезала сестра. — Как себя чувствуешь? — Башка болит, и спать охота. Скоро медсестра придет, будет ставить капельницу, я кемарну малость. — Где буся с дедусей? — За вещами моими поехали. Я тут на неделю-другую. Она откинула голову назад, медленно выдохнула и прикусила губу. Потом спросила: — Ты как умудрился, дурень лохматый, с крыши упасть? Опять решил, что лестницы для слабаков? — Да а че я, там лестница упала, а я не услышал, ну и, короче, я стал вниз спускаться, и как ебанусь! В себя прихожу, а меня дед по щекам хлещет и скорую вызывает. Ты бы слышала, как буся орала! — У него от воспоминаний даже засверкали глаза. — Я таких ругательств не слыхал еще. Лара не сдержала улыбки. Протянула руку к голове Саши и ласковым, любящим касанием провела по его волосам. Он прикрыл глаза и тоже улыбнулся. Борис глядел на них с болезненной завистью, скрестив руки на груди и зябко поежившись, словно окатило холодом. Единственный доступный ему способ коснуться родного человека заключался в холодном, шероховатом касании надгробного камня. Семья. Он был этого лишен. Не было шутливых перепалок между братьями и сестрами, суетливой заботы бабушек, юмора дедов, наставлений и поддержки отца, ласки и нежности матери. Не было ничего. Только пустота и Люба — добрая, но чужая, словно тень воспоминания о семье, которую у него отняли. Она любила его, как родного, но не смогла заменить ему то, что было отнято культом — кровную семью, узы. У него ведь тоже могли быть братья и сестры; у него были родители, он появился на свет как плод их любви друг к другу. Был дед, была бабушка. Было все, но теперь эти «было» — лишь призраки, покоящиеся под серыми камнями семейного кладбища. Камнями, застывшими в вечности, которые хранят воспоминания, но не дают тепла. Когда-то у него была большая и, как он надеялся, любящая семья. Борис того не помнил. А потом все оборвалось, и вот итог — он последний выживший. Единственный. Один. Как же он завидовал в эту минуту Ларе! Какой же горечью окатило, когда он понял, что ему никогда не понять и не почувствовать того, что было у нее всегда. Она росла в большой, а главное, любящей семье — это вне всяких сомнений. Это был действительно любимый и любящий ребенок. И у нее точно были все эти семейные праздники, совместные поездки, застолья. В первый класс ее вели родители. Первую любовь она переживала вместе с мамой, первую обиду спешила рассказать отцу. Она нянчила любимого брата. Ездила на каникулы к бабушкам и дедушкам. Она не знала того недоумения и горечи, которую переживал он, когда в семь лет ему объяснили, почему он не может называть Любу мамой. Не было слез перед надгробиями на могилах родных, не было щемящей душу тоски, какая бывает, когда рассматриваешь фотографии тех, кто любил тебя, но кого ты не помнишь. Перехватив внимательный взгляд Лары, он отвел глаза к окну и сделал вид, что ему до ужаса интересны курящие вдалеке пациенты. Вскоре их выпроводила из палаты немолодая медсестра, катившая за собой капельницу, и они покинули больницу. Шли к машине, держась за руки. Лара молчала, он не старался инициировать диалог. Молчание было не напряженным, даже казалось, он бы сказал, уютным. Он далеко не впервые размышлял, есть ли у него хотя бы один живой родственник; Лара, по всей вероятности, думала о своем брате. Она была уже абсолютно спокойна, не было того оглушения, с которым она шла сюда. Стоило ей увидеть брата, целого и невредимого (относительно того, что могло бы быть), как она успокоилась и полностью отошла от шока. Уже возле машины она остановилась. Задумавшись, он не сразу это заметил, только когда она потянула его за руку, которую он все так же держал в своей. — Покурим? — тихо спросила она и сразу добавила: — Если ты не спешишь. Он кивнул и достал сигареты из кармана. — Не спешу. В последнее время он стал задумываться: почему его так быстро стало тянуть к этой девушке, случайно встреченной в маленькой провинции? Почему с каждым днем привязанность к ней, желание быть ближе, быть ее все росло? Почему именно она, именно тогда и именно там встретилась ему? Как-то слишком уж вовремя они встретились и как-то слишком уж быстро стали друг для друга значимы. Отчего? Почему? Не потому ли, думал он, пуская дым кольцами, что он остался совсем один? Что подсознательно он искал некий якорь, человека, к которому сможет привязаться настолько сильно, что решит остаться? Если так, то ему сказочно повезло, что тем дождливым июльским днем ему встретилась именно Лара Гессен. Но почему именно она? Подарок сжалившейся над ним судьбы — или ее урок? Тогда у него не было ответа ни на один из этих вопросов. Было только странное, неуемное желание быть рядом, узнать ближе, сделать ее своей. Не в смысле «затащить в постель» — хотя, конечно, этого тоже хотелось. Но куда важнее было стать для нее тем, кому она будет верить и доверять, любить. Чтобы они стали друг для друга тем, что называется семьей. Чтобы она с таким же любящим взглядом касалась его волос, как сделала это в больнице, когда гладила младшего брата по голове. Ему до ужаса хотелось тоже быть частью такой семьи, но он понимал, что это уже невозможно — все Романовы давно мертвы, один он в результате какого-то недоразумения остался жив. В то время ему не слишком важно было, чтобы у него родились дети и тем самым спасли род от угасания; будут — отлично, нет — переживаемо. Но он устал быть один, он хотел, чтобы, наконец, и у него была семья. У него была куча возможностей, он мог делать, что угодно, но внутри было пусто, не было никакой опоры с того дня, как он покинул Ротков. И ему эта опора была необходима, как и любому человеку. Ему был нужен кто-то. Не потому, что он был слаб, а потому, что он устал быть один. Краем глаза заметив какое-то движение сбоку, он отвлекся от своих мыслей; Лара с сосредоточенным видом пыталась, как и он, выпускать сигаретный дым колечками. У нее не получалось, но сдаваться девушка явно не планировала. Романов почти сразу понял, зачем и почему она это делает, и в нем поднялась волна тепла и благодарности. Какое же она славное и чуткое создание — все поняла и теперь пытается его отвлечь. Не явно, не приставая с расспросами, а именно таким образом, надеясь, что его это развеселит. Он принял эту игру и тихо рассмеялся, глядя на нее. В ее сосредоточенном взгляде, неумелых попытках, в том упорстве, с каким она пыталась выпустить эти дымные кольца, он видел нечто большее, то, что его успокоило. И даже если она не сказала ни слова, ее присутствие и этот милый жест говорили обо всем. — Ну, вот чего ты смеешься? — как бы недовольно спросила она, но в глазах ее был смех. — Я как-нибудь тебя научу, если захочешь. Ты не голодна? Она застенчиво улыбнулась. — На самом деле, очень даже. Я просто мечтаю о шаверме. — Большой шаверме. — И банке холодной колы. — Договорились. Вечер прошел тихо и уютно, без происшествий. Через несколько недель ему, наконец, отдали ключи от его квартиры. Сделка была завершена, и теперь у него появился его дом. Не поместье Романовых, не прилагающаяся к нему охотничья усадьба, не съемная квартира, а по-настоящему его угол. Эйфории, впрочем, не было — только спокойная радость и умиротворение. Теперь дело оставалось за малым: сделать качественный ремонт, а потом уже можно было бы заселиться. У него уже были нужные эскизы и наработки, он знал, что ему нужно, так что осталось только найти рабочую бригаду и прораба. С этим обещалась помочь Лара — ее дедушка, как оказалось, был человеком уважаемым, и знакомых у него предостаточно. На следующий день после завершения сделки он уехал в Тверь — хотел пройтись по «Леруа Мерлен» и зайти к часовщику. У него сломались наручные часы, — единственная отцовская вещь, которую он позволил себе забрать из Роткова. Илья Васильевич, его сосед в доме на Металлистов, был часовщиком, и Борис изначально хотел обратиться к нему, был готов заплатить любые деньги. Но, произведя осмотр, старик отказался браться за эту работу и даже не стал объяснять причину. Только посоветовал либо положить их куда-нибудь и забыть, либо обратиться к мастерам в Твери. Естественно, Романов выбрал второе и на прошлой неделе все-таки нашел того, кто был готов взяться за ремонт. Правда, и деньги за работу тот запросил немалые, но ему было не жаль. Хоть миллион пусть просит. Часы были тем единственным, что осталось у него от отца, его талисманом, символом его неповиновения и сопротивления тому, что сгубило его родителей и деда. Он был уверен, что за их смертью стоял культ, и его было не переубедить. Сначала грешил на Орден — все-таки дед неплохо им насолил в свое время. Но в этом не было логики, ведь он все же остался жив, а в Ордене действует принцип: гнилое дерево всегда срубают под самый корень. Потом он обратился мыслями к культу — абсолютно неадекватному ответвлению Ордена. Собрание фанатиков, душевно больных и просто идиотов. Уж что-что, а убивать они умели. Он сам был тому свидетель и должен был по достижении тридцати пяти лет стать уже участником. Почему именно в таком возрасте? Он и сам не знал. Он не знал, что стало поводом к началу резни. Знал только, что мама, чувствуя недоброе, спешно отправила его с Любой и несколькими самыми доверенными людьми в охотничью усадьбу (отец, поругавшись с дедом, когда мама была на шестом месяце беременности, покинул поместье вместе с ней), а сама вместе с отцом отправилась на поиски деда, вот уже два дня не появлявшегося ни в городе, ни в окрестностях. Как именно они умерли, ему рассказала Люба годами позже — родителей застрелили, едва они перешагнули порог поместья, дед был задушен где-то в лесу за день до этого. По официальной версии, это были разборки «братков». Чушь собачья — при дедушке в городе не то, что бандитизма, там краж-то не было. Когда в шестнадцать лет он высказал эту идею Любе, она сказала: «Вот потому деда и убрали». Когда он стал более серьезно интересоваться этим, достигнув совершеннолетия, ему мягко намекнули, что он должен закончить с этим, если хочет, чтобы Люба дожила до старости. Он был зол, причем невероятно. Помнил, как, вернувшись домой, крушил все, что попадалось ему под руку. Его родителей, которые отказались от любого участия в Ордене и уж тем более в культе, убили; еще раньше у него забрали деда. А теперь, когда он хочет знать правду, ему грозят убийством единственного человека, для которого он имел значение не как Романов, а как ребенок. Он бил посуду, вазы, ломал картины и бросал книги, орал, как ненормальный, и ругался так, что уши вяли. В нем клокотала какая-то страшная, черная и густая ненависть, провоцируя страшную ярость, которая требовала смести этот дом и город, сровнять с землей, стереть со всех карт и воспоминаний. Гнилая, удушающая, отравляющая яма. И в этой яме, как ему тогда казалось, он был обречен жить до конца дней своих. Но вот он здесь. Часовщик полностью оправдал ту сумму, которую затребовал за ремонт, и он, приняв работу, перевел деньги без малейшего сожаления. Надев часы на руку, он долго рассматривал их то под одним, то под другим углом. Память об отце, который всю жизнь ненавидел и культ, и Орден и пытался обезопасить созданную им семью. У него не получилось… но вот он, его живой сын, плоть от его плоти, носит его часы, починенные мастером в городе, бесконечно далеком от Роткова и его грязи. Тверь была красива. Быстро пройдясь по «Леруа Мерлен», он решил доехать до исторического центра города и погулять там, пока было время, возможность и хорошая погода. Он уже бывал здесь несколько месяцев назад, но из-за дождя и плохого настроения прогулка вышла так себе. Теперь же, когда у него было прекрасное настроение, а на улице мягко светило солнце, променад выходил замечательный. Он рассмотрел памятник Михаилу Тверскому, Сталинскую башенку, здание городской думы. Роскошно, стильно и прекрасно отреставрировано. Признаться, намного симпатичнее, чем в Торжке. Его внимание вдруг привлекла мечеть, а рядом с ней — католический собор. Как интересно. Он еле сдержал смех, подумав о том, какое обилие шуток могла бы выдать Лара, будь она рядом. Затем цинично подумал: здесь буквально слышно, как пылинки ссорятся. В мечеть заходить он не стал. Вообще, говоря без шуток, он относился к исламу вполне мирно и уважительно, когда-то даже дружил с мусульманином, учась в частной школе. Но он понятия не имел, как и что делать, когда входишь в мечеть, поэтому решил не рисковать и отправился в собор. Он толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь. Мгновение — и тишина обняла его, словно мягкое одеяло. Почему-то не было органной музыки, хотя он был уверен, что она всегда играет, пока храм открыт для посещений. В воздухе тянуло благовониями, какими-то другими, не теми, что использовали в католическом соборе в Роткове. Его шаг по холодному каменному полу стал медленнее. Его сердце вдруг замерло — внутри было так спокойно, что почти казалось, будто здесь можно забыть обо всем. Вокруг — скамьи, выстроенные ровными рядами, словно сторожа прошлого, и каменные статуи святых, немые свидетели тысяч молитв. Ему вдруг стало как-то светло и спокойно, тихо на душе. Не от того ли, что здесь было почти холодно? Или от тишины, что кажется слишком громкой? Он слышал только свое дыхание и медленный стук сердца. Стены будто шептали древние тайны, а разноцветные витражи наполняли помещение причудливыми узорами света и тени. Он рассматривал их, сложив руки за спиной, когда позади него раздались мягкие, неспешные шаги и шорох одежд. Обернувшись, он увидел приближающегося к нему пастора. — Здравствуйте, отец. Он был уже немолод, но и не старик. Глаза у него были большие, ввалившиеся, полные усталой мудрости и мягкой любви ко всему. — Приветствую, сын мой. Что привело тебя? — Любопытство. Он улыбнулся: — Ты православный? — Да. А это имеет значение? Рассеянным жестом сцепив пальцы рук, преподобный посмотрел куда-то поверх него. — В общем и целом, сын мой, я думаю, что нет, — проговорил он вдумчиво. Поразительно. Десятки других священников, с которыми Борис беседовал, когда болтался по стране, его бы растерзали за такие слова. — Удивительно слышать такое. Почему же? — Наш отец нас любит и слышит вне зависимости от того, сколькими пальцами мы крестимся и когда празднуем Рождество Христово. — Но ведь разница не только в манере креститься и датах? — с сомнением спросил он. — Конечно. Но все мы дети Его. Католики, православные, мусульмане, иудеи — все мы верим в Него, по-разному, но верим. Это главное. — Вы удивительно свободно мыслите для священника. Он чуть усмехнулся. — Спасибо. Скоро начнется богослужение. Останетесь? — О, нет, я пойду отсюда. Терпеть не могу богослужения. Пастор ничего на это не ответил. Борис попрощался с ним и круто повернулся к выходу; когда он по привычке перекрестился, приблизившись к двери, тот вдруг произнес, буравя его спину тяжелым взглядом: — Вот, я начертал тебя на дланях моих; стены твои всегда предо мною. Борис застыл, как вкопанный, услышав знакомый стих. Он слышал его раньше, в другом городе, от другого человека, в других обстоятельствах. Еле дыша от накатившего ужаса, он медленно обернулся, глядя на священника во все глаза; а тот уже приблизился к двери, противоположной от входной. — Где бы ты ни был — ты не уйдешь от того, кто тебя создал, — произнес он, и дверь захлопнулась за ним. Слова ударили по нему, словно ледяной ветер в жаркий день. В груди защемило. Он быстро повернулся и, не оглядываясь, почти выбежал из храма. Сердце колотилось, как у запутавшегося в силках кролика, в голове и сердце стучал животный, дикий страх. По голове били крупные капли — начался ливень.