Сквозь дым и тени

Его маленький, уютный мирок, который он с таким упорством строил и оберегал, трещал по швам. Борис не помнил, как добрался до Торжка, как пришел к себе домой. Помнил только ощущение пустоты и страха. Конечно, было бы глупо предположить, что Орден и культ не узнают, где он живет. Он отдавал себе отчет в том, что не сможет полностью исчезнуть из их поля зрения, как бы сильно ему того ни хотелось. Да, у него были деньги, много денег, и все истекающие из них возможности. Но вот возможности культа, не говоря уже об Ордене, были неизмеримо больше. Поэтому он не обманывал себя, покидая Ротков — он знал, что за ним так или иначе будут приглядывать. Как минимум в интересах безопасности и сохранения тайны. Он не был тому рад, но и не возражал — лишь бы отпустили с миром. И вроде бы так оно и случилось: ни его, ни Любу не попытались убить. Он убедил себя, что все хорошо, но, как оказалось, все вовсе не безоблачно. Но пугало его не это. Его страх был связан с другим. Борису казалось, что, заявив о своем неповиновении и покинув Сибирь, он сможет раз и навсегда отмыться, и ничто, кроме воспоминаний, не будет напоминать ему о том ужасе, который приходилось наблюдать. Он надеялся, что ни культ, ни Орден не будут как-либо себя обнаруживать и лезть в его жизнь. Но даже эта надежда была, как оказалось, очередной глупой иллюзией. Ордену он был не нужен, это точно не они решили так о себе напомнить. Он не состоял в нем ни официально, ни по существу, был лишь потомком того, кто когда-то его предал. Да, они за ним присматривали, и в прошлом они несколько раз пересекались. Еще во времена его учебы под Питером ему поступало предложение присоединиться, но ему это было противно, так что он отказался. Он не знал ничего, из-за чего Ордену было бы необходимо его убить, но и забыть о нем они не могли. Поэтому, собственно, их присутствие в его жизни ограничивалось молчаливым наблюдением. Но не только Орден, был еще культ. И Борис Романов не сомневался — он пробрался и сюда. Тот пастор был прав. Как бы сильно он ни хотел сбежать, забыть, стать кем-то другим, ему не уйти от культа. Территориально, может, он и не здесь, но он теперь словно повсюду ощущал его тлетворное дыхание, слышал полубезумные молитвы и шепот. И от себя ему тоже не уйти. Он, может, и не проливал чужую кровь, но позволял другим делать это. Что делать, что предпринять? Смириться с тем, что забыть происходившее у него уже не получится, принять свое прошлое? Или и дальше делать вид, что он — обычный человек? Но для чего, кого он хочет обмануть? Лару? Она разве заслуживает жизни с таким, как он? Тот Борис Романов, которого она знает и которым он так старался казаться, смог бы сделать ее счастливой. Но он, хоть и готов был на многое ради ее улыбки, теперь прекрасно осознавал, что может ей навредить. Нет, он бы не обидел ее ни словом, ни делом. А вот культ вполне может. Орден, как ни странно, в этом вопросе его не волновал: он знал, что им будет удобнее присматривать за ним, если он осядет где-нибудь, и, в общем-то, им его личная жизнь безразлична. О сохранении тайны они не беспокоились, понимая, что он не идиот и не станет кому-либо рассказывать о них. Но культ — это совершенно другое дело. Наверное, самой пугающей его чертой была непредсказуемость. Они, как ни странно, спокойно отнеслись к его бегству, но теперь это спокойствие пугало. Они не тронули Любу или других близких ему людей. Они не убрали его, хотя могли бы. Они знали, что он живет в Торжке, и тем не менее, не сделали ничего, чтобы попытаться его вернуть. Если в первый месяц своего отсутствия он сильно переживал, как бы чего не случилось, то до сегодняшнего вечера он был вполне спокоен, ибо верил: они от него отстали. Да, будут приглядывать, чтобы не натворил глупостей. Но лезть, как он считал, они не станут. И вот случилось. Ему напомнили. Он сидел в полутьме, слушая, как город за окном медленно погружается в ночь. Молчание вокруг давило на него сильнее, чем любой звук. Его сознание становилось ареной борьбы между желанием забыть и навязанной необходимостью помнить. Как быть с этой тенью прошлого, которая неотступно следует за ним? Каждый шепот, каждое эхо молитв из далекой Сибири тянулись к нему, словно цепями, удерживая в плену. Он хотел просто дышать свободно, без страха, но даже сейчас, здесь, вдали от всего, он ощутил это давление. Что ему теперь делать? И где Лара, милая, невинная Лара? Где она в этом всем? Может ли она знать правду о нем? Сможет ли он дать ей ту жизнь, которой она заслуживает? Или он лишь тень, которая в любой момент может обрушиться на нее вместе со своим грязным, кровавым прошлым, веющим смрадом? Он вздрогнул от одной только мысли о том, что может случиться, если культ обратит свою животную ярость на нее и ее семью. Уйти? Но он не может. Он не имеет права просто раствориться в неизвестности, оставив ее без ответов. И, несмотря на страх, несмотря на боль, он не хочет ее потерять. Но имеет ли он право на свое эгоистичное желание быть с ней, когда существует немалая вероятность того, что на кону ее жизнь и благополучие? Он никогда не искал решения проблем на дне бутылки, но в тот вечер напился, как животное. С каждым новым глотком виски мир становился менее четким, но мысли — только громче. Воспоминания били по голове, словно пытаясь прорваться сквозь мутный туман опьянения. Горло горело от виски, но этот огонь был пустым — он не согревал, а только обострял чувство пустоты внутри. В голове путались вязкие, как липкий туман, мысли не позволяя вырваться на поверхность. Он прикрыл глаза, вспоминая изящество силуэта и каждого движения, бьющее ключом жизнелюбие и искры юмора в глазах. Вспоминал ее улыбку, такую искреннюю и теплую, что казалась спасением в этом хаосе. Но что он мог дать ей? Только страх, только тень своего прошлого. Этот груз, который он нес, не исчезал даже под градусом. Он сжимал его сердце, не давая ему биться свободно. За окном все так же лил дождь. В начале было так солнечно, так уютно и тепло. А теперь? Алкоголь разбавлял его боль, но не уничтожал ее. С каждым глотком он чувствовал, как все вокруг становится менее реальным, но внутреннее напряжение только росло. Он чувствовал, как его мысли плывут и запутываются, перескакивают с одного страха на другой. Иногда казалось, что он сможет позабыть, раствориться в этом тумане, но тут же холодная реальность снова сбивала с ног. Внутри все рвалось на части. Желание жить нормальной жизнью и быть с Ларой боролось со страхом за ее и его безопасность. Хотелось кричать, биться, бежать — но куда? Как убежать от того, кто вездесущ? Он опустился на пол, обхватил голову руками и позволил слезам смешаться с горечью виски. В этой тьме он был один — и, возможно, это был самый честный момент за долгое время притворства. Всплывали образы: влажная от крови земля под ногами, жестокие пустые лица, бесконечный холод и боль, которые невозможно забыть. Он слышал стоны — не свои, а тех, чью кровь он позволял пролить. Они преследовали его, как ночные кошмары, не давая покоя ни днем, ни ночью. Ему казалось, он научился с этим жить. Но, как выяснилось, нет. Что ему делать? Покинуть Торжок? Найдут. Это абсолютно точно. Покинуть Лару? Должен. Ради ее же безопасности. Она должна прожить счастливую жизнь, полную радостей и любви. Орден, вероятно, позволил бы ему быть с ней, даже жениться. Чего ждать от культа? Он понятия не имел. Они могут сказать «да», а после перерезать всех Гессенов. Если он хочет, чтобы эта милая семья и дальше жила, он должен покинуть Лару. И, выходит, из Торжка тоже придется уезжать. И тут его осенило; от неожиданности он выронил бокал, который держал трясущейся рукой. Они знают. Они знают, кто такая Лара Гессен и какое значение она имеет для него. Знают о ее семье. Что, если они все уже под прицелом? Приятное, дурманящее тепло алкоголя будто испарилось в одно мгновение, уступив место ледяной волне ужаса, накрывшей его с головой. Конечно, они знают. Если он был наивен, думая, что можно просто начать жить заново, то они — нет. Культ никогда не забывает, особенно тех, кто однажды коснулся его этой мерзости и попытался вырваться. Он стал уязвимым — не из-за слабости, а из-за близости. Господи, каким же нужно было быть идиотом, чтобы поддаться желанию обрести хоть кого-то, когда за плечами — смерть! Где она сейчас? Дома? Спит? Он достал телефон и взглянул на экран. Одиннадцать часов вечера. Она уже дома. А если они уже рядом? Ему стало трудно дышать; грудь словно придавило огромным, тяжелым камнем. Комната покачнулась… или он? Он бы упал, но вцепился пальцами в спинку дивана и выстоял. Отрезвление пришло резко, как удар — не полное, не логичное, но достаточное, чтобы тело на автопилоте начало двигаться. Ему нужно убедиться, что она в порядке. Немедленно. Он разблокировал телефон — пара пропущенных звонков от знакомых, несколько сообщений в телеграме. Трясущимся пальцем он нажал на значок мессенджера, зашел в чат с Ларой. Ничего необычного и пугающего, только два мема про цыган и ссылка на какую-то песню в «Яндекс Музыке», отправленная десять мину назад. Он ответил ей стикером и отложил телефон. Пока — тишина. Культ ничего не сделал? Или за эти десять минут уже что-то произошло? Почему-то это подействовало, как пощечина. Он стал одеваться, но тут же одернул себя. Он не может к ней. Не сейчас. Он не имеет права втягивать ее в это, если еще есть хоть какой-то шанс, что культ не решился действовать. Но сидеть, бездействовать, терзаться — невозможно. Он должен контролировать ситуацию, а не быть ее жертвой. Полиция? Смехотворно. Что им сказать? «Здравствуйте, за мной охотятся фанатики из культа, о котором вы не слышали»? Но вот Орден — это уже не смехотворно. У них были свои методы, свои ресурсы. Он не был ему другом, зато культ был сейчас его врагом; он знал, что культисты, пусть и без особой охоты, будут подчиняться приказу Ордена. Это шанс, единственная возможность сохранить хоть какой-то контроль над происходящим, даже если придется отречься от мечты оставить все в прошлом. Думал он, что в честь периодических крупных зачислений на их банковский счет они могли бы помочь ему в одном важном деле. Он начал судорожно рыться в старой тетради с записями, которую вел еще со времен, когда стал понимать, что происходит в Роткове. Она лежала в нижнем ящике шкафа, пыльная, с выцветшей обложкой. Там были контакты — люди, чьи имена не должны были упоминаться. Те, кто знал, как отследить движение культистов, если знать, куда смотреть. Один из них был старым знакомым из Ордена, тем самым, что пытался его завербовать, но получил отказ. Как он говорил, оставляя ему свою визитку? «Некоторые двери не закрываются — просто их еще рано открывать. Сохраните это, Борис Александрович. Эта визитка — не приглашение, а напоминание: мир не так пуст, как вам хотелось бы». Вклеивая эту визитку в тетрадь, он надеялся, что ему никогда не придется ею воспользоваться. Но судьба, как оказалось, не только непредсказуема, она еще и холодно иронична. Он посмотрел на номер на визитке. Казалось бы — просто цифры. Но в этот момент они были его нитью Ариадны. Или, может быть, дверью в новый лабиринт? Он набрал номер. Медленно, останавливаясь после каждой цифры. Прозвучало только два гудка, прежде чем на том конце раздался голос. Он узнал бы его из тысячи — тягучий, размеренный, с прекрасной дикцией. — Я ждал вашего звонка, Борис Александрович. Доброй ночи. — Доброй, Дмитрий. — Он закурил, что делал всегда, когда нервничал. — Если ждали, значит, знаете, что произошло. — Я слышу щелчок зажигалки. Вы так и не бросили эту пагубную привычку? — Я не за нотациями вам звоню. Дмитрий хихикнул, но от этого звука веяло таким холодом, что ему стало бы не по себе, не будь он в таком состоянии. — Да-да, вы хотите, вероятно, излить свой гнев? Спешу предупредить: мы не имеем никакого отношения к этой выходке. Эта демонстрация силы — не наша инициатива. Хотя мы, безусловно, знали, что она произойдет. — Вы знали? — Он чуть не поперхнулся дымом. — И ничего не сделали? — Борис Александрович, — в голосе его появилась тень раздражения, — вы же не забыли, кто вы и кто мы? Вы — человек вне структуры. Не агент, не ученик, не сотрудник. У вас даже клятвы нет. Вы лишь объект наблюдения, и не более. Мы ничем вам не обязаны. Чтобы взнуздать собственную злость, понадобилось некоторое время. Затем он спросил: — Что они хотели сказать этим? — А вы не догадались? Тут все очевидно. Вы под колпаком и прицелом одновременно, Борис Александрович. И не вы один. С вашей стороны было весьма опрометчиво вступать в связь с этой женщиной. — Если я исчезну, это обезопасит Лару? Он засмеялся — коротко и без веселья. — Нет. Ситуация так не работает, Борис Александрович. К сожалению, ваш уход только усугубит ее уязвимость. Вы забываете одну важную вещь. Пропасть из вида — это не значит исчезнуть из их поля зрения. Да и, честно говоря, ваша безопасность для них не так уж и важна, как думаете. А вот Лара Вернеровна Гессен… Сердце ухнуло, когда он назвал ее имя и тихо рассмеялся. А Дмитрий, не обращая внимания на его молчание, продолжил: — Лара Вернеровна оказалась в их поле зрения именно из-за вас. Но время, как и обстоятельства, меняет приоритеты. Интерес к ней давно не основан на тех причинах, что вы могли бы представить. И те, кто все это контролирует, не любят потерянных возможностей. Час от часу не легче. Что им нужно от Лары? Чем вызван их к ней интерес? — Что вы имеете в виду? — Наступит день, и вы узнаете сами. Ваше исчезновение только обострит ситуацию. Культ будет искать вас через нее, и Лара Вернеровна окажется в еще большей опасности. Бегство — не решение. Он молчал. Если он уйдет, они отнимут у нее все, а то и убьют. Если он останется — тоже. Единственный путь — заключить сделку с Орденом. Но на его условиях. — Я хочу, чтобы Орден обеспечил безопасность Лары и ее семьи. Я готов заплатить. Тишина на том конце. Он буквально ощущал то, как тот обдумывает его слова, анализирует. — А вот тут мы и подходим к самому интересному, — сказал Дмитрий, и его голос стал чуть мягче. — Конечно, Борис Александрович, деньги — это огромная сила. Но я не нуждаюсь в деньгах. Точнее, я нуждаюсь в чем-то другом. Чем вы можете быть полезны Ордену? Он сглотнул, пытаясь понять, к чему тот клонил. Понимание пришло не мгновенно, но быстро, и от этого заныло сердце. — Вы хотите больше, чем деньги. Я что-то должен для вас сделать. Или предоставить информацию. Он опять засмеялся — тихо и беззвучно, как будто смеялся про себя, над собственной не озвученной шуткой. В его смехе не было веселья. Лишь холодное, но утвердительное принятие. — Вижу, что вы меня понимаете. — Он не пытался скрывать иронии в своем голосе. — Я не прошу вас отдать нам ваши тайны. Хотя они, определенно, не так безобидны, как могут казаться. Но, помимо денег, нам необходимо сотрудничество. Он хотел его лояльность. Сотрудничество. Его участие в более глубоком и опасном процессе. Он не сможет избежать того, чего так боялся. Пастор был прав. Ему не уйти. Так или иначе, вернуться пришлось бы… и уж лучше он сделает это во имя безопасности Лары Гессен. — Сотрудничество? Вы хотите, чтобы я все-таки вступил в ваши ряды? — О, нет, этого не требуется. Но периодически мы будем рады прибегнуть к вашей помощи. Особенно на первых порах. — Пришлите реквизиты и инструкции. Он долго молчал. Потом его голос зазвучал вновь, спокойный и деловитый: — Я удивлен. Вы, Борис Александрович, хлопочете о безопасности женщины, которую знаете меньше двух месяцев. Это удивительное количество усилий ради столь короткого знакомства. Надо признать, вы далеко зашли ради этой связи. Или вы вдруг нашли в ней нечто большее, чем она кажется на первый взгляд? «Поиронизируй мне еще, гад». — Дело не в связи, — выдавил он, подавляя раздражение. — На кону стоит жизнь и благополучие невинного человека. — Я понимаю, когда мужчина готов пойти на многое ради женщины, к которой он испытывает глубокие чувства. Но вы ведь только начали знакомство. И все же ваши мотивы, Борис, безусловно, достойны внимания. Я даже не догадывался, что вы способны так быстро раскрыться в отношениях. Это весьма необычно. Никогда не задумывались, почему так складывается? Задумывался. Но откуда ему об этом знать? Здесь что-то не так. Дмитрий уже который раз дает понять, что ему известно куда больше, чем ему и, скорее всего, даже Ларе. — О чем вы говорите? — Не берите в голову. Я вас не осуждаю, Борис Александрович. Ваша решимость достойна уважения. Но помните, что в вашем случае ставка куда выше, чем вы хотите признать. Все это будет стоить вам больше, чем вы думаете. — В следующей его фразе прозвучала неприкрытая ирония: — И я не сомневаюсь, что вам это не в тягость. Что ж, сделка заключена. Ожидайте письмо. Его сердце затрепетало — и от облегчения, и от осознания того, на что он подписался. Но у него не было выбора, он знал: теперь ему нельзя отступать. В той или иной степени, он оказался в их сети. — Благодарю, Дмитрий. Я надеюсь, что вы не подведете. — Подведем? — Он произнес это слово с легким, почти неощутимым намеком на сарказм. — Мы всегда выполняем обещания, Борис. Так что будьте уверены: с вашей семьей будет все в порядке. Не сомневайтесь. С этим он отключился. Он остался в тишине, поглощенный непонятным страхом и тяжестью. Сделка была заключена. Вот только спокойствие не наступило.