Сквозь дым и тени

Густой, белый и как будто даже липкий туман пришел в Ротков без предупреждения — как гость, от которого не уйти. Казалось, что небо просто спустилось на землю: молочно-серое, плотное, без просвета. Фонари горели будто бы лениво, их свет не рассекал туман, а словно становился его частью. Все выглядело размытым, ненастоящим, будто город забыл, что он вообще живой… если когда-то помнил. Деревья казались огромными, страшными чудовищами. Их кроны терялись в дымке, а мокрые ветви тянулись в стороны, словно руки утопающего, хватающегося за пустоту. Звуков почти не было. Только его, Авраама, тихие шаги — да и те гасли, как будто боялись вспугнуть кого-то. Или что-то. Город был притихшим, но не спящим, скорее, замершим от страха, как испуганный зверек, затаившийся в норе. Окна светились, но почти нигде не были распахнуты. За шторами — тени и силуэты, и никто не выглядывал наружу. Люди здесь жили так, будто кто-то за ними наблюдает — незримо, но неотступно. И потому никто не говорил лишнего, не шумел по вечерам, не пел. Здесь даже дети шептались, когда играли. Изредка до него доносился лай собаки — короткий, оборванный. Где-то глухо захлопнулась дверь. Машины не ездили, и даже ветер не шевелил туман — он просто стоял, давил, как холодное дыхание чего-то большого и незримого. Он поправил накидку и толкнул огромную деревянную дверь, ощущая промозглую сырость вечера и пристальный тяжелый взгляд. Впрочем, к последнему он уже привык. Собор встретил его такой же тишиной, какая сопровождала его на улице, только в тишине города ощущался молчаливый и тупой страх, а здесь она была полна их присутствием, которого было достаточно, так что слов не требовалось. Он уверенно прошел мимо рядов скамеек, легким, скользящим прикосновением кончиков пальцем прошелся по органу. Затем направился к почти незаметной двери и особым образом постучался; дверь тут же приоткрылась, и послушник скользящим движением юркнул внутрь небольшой комнатки без окон. В комнате царил полумрак, освещением служила одна-единственная свеча в центре круглого стола. Воздух был густой и тяжелый, пах воском и железом. За столом сидели пять человек, двое в капюшонах, трое — с открытыми лицами. С десяток застывших, словно статуи, людей стояло за их спинами. Все молчали. Но как только Авраам вошел, головы повернулись к нему почти синхронно, будто кукол дернули за невидимую нить. — Ты опоздал, — прохрипел Селиван, тот, кто вечно держал в руках сухую ветку, будто сжимал последнее свидетельство жизни. — Я пришел, — коротко бросил Авраам и сел. Наступила тишина. Затем, словно по чьему-то знаку, заговорил старик с мутными глазами — Вениамин, самый древний из них. — Город дышит не так. — Слишком медленно, — прошептала сидевшая напротив Марта, немолодая женщина с отпечатком скорби на красивом лице. — Слишком тихо, — подтвердил другой. — Он ушел, — сказал Селиван. — И забрал с собой вихрь. Но вихрь вернется. — Или нас разорвет, если не вернется он, — отозвался Вениамин. Пламя свечи чуть дернулось, словно подтверждая последние слова. — Торжок, — произнесла Марта. — Он держит его, как вода держит рыбу. Но вода — не его дом. Он рожден в крови, в крови жил и умереть должен в ней же. Он должен быть здесь. Вениамин зашептал, раскачиваясь: — Его присутствие нужно городу. Он — опора. — С момента, как он ушел, город начал кричать. Тихо, но внятно. Земля больше не берет кровь. — Демоны недовольны, — пробормотал Селиван. — Он нарушил порядок. Они шевелятся. Глядят. Он сжал сухую ветку в пальцах. — Демоны шепчут сквозь камни. Они не злятся — они недоумевают. Его нужно вернуть. — Мы не можем просто прийти за ним, — осторожно заметил Авраам. — Сам он не пойдет, а поднять на него руку невозможно. Гессены защищены. — Тогда возьмем Любу, — предложил молодой, совсем зеленый культист. — Она воспитала Бориса. Зажмем ее, и он вернется. В зале повисла тишина, которая мгновенно превратилась в бурю гнева. — Безумец! — проревел один из старейшин, сжав кулаки. — Люба — святыня. Мы обязаны ей больше, чем Борису. — Она не просто наша мать, она — наша совесть, — добавила Марта, — и тронуть ее значит нарушить черту, за которой нет спасения. — Тогда что же, — спросил кто-то из тени, — ждать, пока земля не вспыхнет огнем, и ветер не сметет все? Романов — наша судьба. Но он вне досягаемости. — Судьба не отпустила его навсегда, — ответил Вениамин, глядя в потухшие угли камина, — он вернется сам. Дайте ему ощутить вкус другой жизни. Дайте ему связать себя с ней. — Но время играет против нас. И гнев демонов уже в пути. Селиван посмотрел на Марту, затем коснулся сухой ветки, словно ища в ней ответа. Тишина снова упала на комнату, как покрывало. Глубокая, непроницаемая, наполненная страхом и безысходностью. — Борис придет. — Вениамин сцепил дряхлые, морщинистые руки. — Сам. Не сможет не вернуться. Наш долг — его дождаться. А демонов можно умиротворить на время. Тишина повисла свинцовой пустотой, и кто-то, не выдержав ее, тихо спросил: — Почему Торжок? Почему именно он держит Бориса? Вениамин медленно перевел взгляд к спросившему: — Ему было назначено оказаться там. И он когда-нибудь это поймет. Его бегство — не свобода. — А Лара? — спросил один из тех, что были в тени. — Почему именно она? — Лара — не случайность. Это создание древней крови, веками связанной с Орденом. Лорелея жива в ней. Как Григорий — в Борисе. И ни один не знает, что это не просто совпадение, не игра генов. Это предназначение. Борис чувствует эту связь, хоть и не осознает ее, — произнес Вениамин, — тянется к ней, как утопающий к соломинке. Он хочет единственно ее. — Но это оковы, — вздохнула Марта. — Мальчик не свободен даже в бегстве. — Лорелея зажгла костер, что горит и поныне. — И горит он в Ларе. Борис привязан к ней не только сердцем, но и судьбой. Разорвать эту связь — значит отпустить хаос. А именно это и случится, если он вернется по принуждению, а не собственному почину. Вот почему мы не можем просто заставить его вернуться. Он должен прийти сюда сам. Мы не напоминаем ему о себе, не будем этого делать и впредь. — Но Орден внушил ему, что мы хотим для него зла, — неуверенно произнес Авраам. — Внушил, — кивнул Селиван. — И он поверил. Но Орден сам настраивает Романова против себя, и однажды он все поймет. Да и Ордену недолго осталось. — То есть? — За ними уже идут. Но они думают, что и в этот раз избегут беды. Глупцы! То, с чем им придется столкнуться, куда опаснее всех предыдущих бед. Им не пережить его приход. — А что будет с нами? — Наше время придет, но нескоро. Помолимся, братья и сестры. За Бориса и за Лару. За всех нас. Тишина опустилась на комнату не как пауза, а как приговор. Она не наступила, скорее, вросла — медленно, со скрипом, заползая в нутро. Воздух стал вязким, а свеча в центре стола казалась черным солнцем, вытянувшим из людей последнюю волю к движению. Никто не шевелился. Даже огонь не трепетал, будто опасаясь потревожить то, что незримо проснулось между ними. В этой тишине не было покоя — была тяжесть неотступная, непереносимая и жуткая, как взгляд мертвого, чье тело еще не остыло. Комната казалась глубокой, как яма, и люди в ней были уже не людьми, а тенями — безликими и потому страшными. Они дышали, двигались, смотрели, но больше не были частью внешнего мира. Лишь тени чего-то большего. Первым голос подал Вениамин. Он запел тонко, почти шепотом, и в этом дрожащем голосе была не мольба, не надежда, а древняя, безрадостная истина. Напев подхватила Марта, затем Селиван, затем все остальные, и их голоса сплелись в нечто чуждое человеческому слуху. Это был не гимн и не молитва. Это было заклинание, пущенное сквозь века. В нем слышались рыдания матерей, скрежет старых деревьев, шорох земли, насыщающейся кровью, крики умирающих и вопли терзаемых. Гортанные слоги, как будто произнесенные ртами, давно не знавшими дыхания, тянулись один за другим, расплетаясь в стройную, но страшную гармонию. Каждое слово будто отнимало частичку тепла. Воздух стал плотнее, свеча затрепетала, но не гасла. Своды стен начали тихо отзываться эхом, будто сама комната знала эту песнь и пела вместе с ними — глухо, со дна памяти. И в тот миг, когда последняя нота погасла в гортанном мраке, и свеча будто выдохлась, где-то далеко — бесконечно далеко от сырости, горящих свечей и шепчущих стен — кто-то вздрогнул. В уютном, чистом, ничем не примечательном городе, среди мягких кресел, запаха попкорна и приглушенного света экрана, двое молодых людей одновременно сжали пальцы друг друга. Она — с тревогой, он — с намерением защитить. Они сидели в последнем ряду на вечернем сеансе «Бэтмена», и никакой видимой причины для этого испуга не было. На экране — тьма, музыка, Готэм. В зале — полупусто, тихо. Но в глубине их тел что-то дрогнуло. Как будто мир чуть качнулся. Как будто их имена были ненадолго произнесены — не вслух, но ощутимо.