Сквозь дым и тени

Стояла редкая для конца сентября погода, было тепло, почти как в бабье лето. На Торжок медленно опускался вечер — ясный, теплый и до боли в сердце красивый. Деревья покрылись то ярко-желтыми, то багряными коронами, и в порывах ветра их уносило на тротуар, перед этим кружа в танце. Солнце, пригревая, светило мягко и ласково, словно любящая мать, отбрасывая мягкие блики на столешницы, посуду и плакаты на стенах кофейни. Настроение у Лары, несмотря на ужасно болевшую поясницу, было пречудесное — она рано, в семь часов вечера, начала готовиться к закрытию смены. Марина Викторовна, владелица кофейни, на период межсезонья приняла решение сократить рабочие часы заведения по будням, так что теперь Лара и ее сменщик Гоша работали с десяти часов утра и до восьми вечера, а по выходным и праздникам — с девяти до одиннадцати. Лару это вполне устраивало, давая возможность уделять свое время личным делам, а они уже занимали важное место в ее жизни. С того дня, как их общение с Борисом вернуло свою прежнюю интенсивность, девушка с каждым днем все больше склонялась к решению вступить с ним в отношения. Он не спешил, не настаивал, не пытался купить ее отношение громкими словами и показательными поступками. Он просто был рядом — забирал с работы, часто приходил посреди смены, принося нежно любимые Ларой шоколадки с миндалем и энергетики; интересовался ее мнением о той или иной песне Rammstein и иногда, если она об этом просила, звонил ей в семь утра, чтобы разбудить или убедиться, что она уже проснулась. Была и куча других маленьких деталей — осторожное касание к спине, когда она проходит через открытую для нее дверь; внимательный взгляд во время ее рассказов о чем угодно; вопросы вроде «не замерзла?», «не голодна?», «куда хочешь сходить?». Ей все это нравилось до безумия, и Лара временами думала, что, несмотря на все предыдущие опыты с мужчинами, это первый в ее жизни раз, когда она действительно ощущает себя значимой… или даже любимой. В его поступках было больше любви, чем в самых громких словах тех, с кем она была раньше. Да, Романов умел говорить красиво, но при этом он еще и делал. И это решало все. Все вокруг и в ней самой успокаивалось, когда он появлялся рядом, словно ее сердце и разум наполнялись теплом: «а вот и ты». Как и сегодня. Лара слышала, как звякнул колокольчик на верхнем косяке входной двери. До этого момента она читала «Пламя и Кровь» — точнее, перечитывала. Борис вошел как раз в тот момент, когда она закончила главу о правлении Джейхейриса I. Она не стала поднимать голову из вредности — не показывать же ему, как она рада его появлению. Он не сказал ни слова, войдя, но она чувствовала, что это был именно он. Борис подошел вплотную к стойке, подпер подбородок рукой и с минуту помолчал, потом язвительно спросил, нарочито растягивая слова: — Долго ли придется ждать, пока бариста изволит обратить на меня внимание? — Зависит от размера чаевых, — ухмыльнулась Гессен, откладывая телефон в сторонку, и посмотрела на него. — Ты единственная здесь занимаешься вымогательством, или у вас ОПГ? Лара, вставая, кивнула: — И то, и другое. Гоша промышляет вооруженным грабежом, а Марина Викторовна так вообще рэкетир. Постепенно у них с Борисом завелась традиция — пить кофе вдвоем, когда он приходит к ней на работу, так что она запустила кофемашинку и подготовила чашки. — Да вы опасные ребята, — улыбнулся он, наблюдая за ее действиями. — Ага. ОПГ «Пончик и бублик». — Не пончик, а донат, — цокнул Борис. — Ох уж этот провинциальный сервис… — Я же могу и цианида подсыпать, — сладко улыбнулась Гессен. — Если это способ привлечь внимание — он работает. — Отлично, значит, отравление — это новая форма флирта. Беру на вооружение. — Только предупреждай заранее. Я, конечно, не обижусь, но будет грустно умереть, не успев наговорить тебе всех гадостей, что я придумал. — С огнем играешь, Романов. Он хихикнул, потом с ехидцей вопросил: — Как работа? Она пристально посмотрела на него, потом прищурилась. — Приемлемо. — Признаюсь, мне интересно наблюдать, как человек за пару недель проходит путь от «я не собираюсь больше обслуживать людей» до «при покупке двух латте пончик бесплатно». — Да что б ты понимал в этой жизни, — фыркнула она, добавляя сахар в кофе. — Это был стратегический откат. Он опустил глаза к чашке, улыбаясь, и Лара в очередной раз подумала, что такая улыбка — это преступление. — И все же, каково это? Гессен в задумчивости почесала нос. — Знаешь, я думаю, пора открывать тренинг «как улыбаться, когда клиент просит капучино без молока». — Я бы назвал это чуть иначе. «Пассивная агрессия под прикрытием вежливого обслуживания». Вы, надеюсь, сертифицированный специалист, Лара Вернеровна? — Я в общепите с пятнадцати лет, сертификация у меня в крови. Он скользнул по ней сочувствующим взглядом темно-голубых глаз. — Надеюсь, тренинги идут с практикой? А то теория — это не по-настоящему. — Там все серьезно, — с очень важным видом кивнула она и поставила чашки на стойку. — Я уже придумала тему для первой лекции. Он придвинул кофе к себе и улыбнулся: — Спасибо. И что же это будет за лекция? — «Как сказать «хорошего дня» так, чтобы человек понял, что лучше бы он не рождался». — К слову, в этом ты действительно хороша. Думаю, тебе надо продавать это. Я бы записался. Мало ли, пригодится, если я куплю кофейню, и туда заглянут люди, заказывающие «одно экспрессо». — У меня таких в день по десять штук приходит. — Она зевнула, прикрыв рот рукой. — И это мы еще о скандалистах не говорили. — И ты все еще держишься? — Ну, все это легче переносить, когда рисуешь в голове жестокое убийство самых трешовых клиентов. Он тихо рассмеялся. — Кровожадно, — протянул он с оттенком восхищения. — Хотя, признаться, я этого ожидал. — Ну, знаешь, когда шестой человек подряд обращается с тобой так, будто ты пыль под ногами, просыпается что-то древнее, хищное и требующее крови. Афродита внутренне умирает, остается Арес. — Интересно. Значит, у нас тут бог войны за барной стойкой? Очень уж карикатурно. Она цокнула языком и закатила глаза. — Я в гуще жизни, а ты сидишь в своей квартире, слушаешь джаз и решаешь, какой сорт дорогущего чая сегодня определяет твое настроение. Он ухмыльнулся. — Ты подаешь кофе клиентам, у которых интеллект ниже, чем у куска шарлотки. Это, по-твоему, и есть гуща жизни? — Зато я в курсе всех сплетен города. Тебе такая осведомленность и не снилась. На секунду ей показалось в его глазах что-то серьезное, даже печальное, но его голос прозвучал весело: — О, поверь, мне снятся вещи куда интереснее городских сплетен. — Например?.. Пригубив чашку, он бросил на нее острый взгляд, но ответил небрежно: — Леденцы на палочке. Как твоя спина? — Болит, — вздохнула она. — Завтра пойду в поликлинику, надо бы уже что-то с этим делать. Он взглянул на нее с сочувствием и тревогой, и Лара поймала себя на мысли, что ей донельзя нравится этот взгляд. Папа тоже так смотрит на маму, когда видит, что ей больно, или она сама об этом говорит. — Может, вместо прогулки посидим где-нибудь? — предложил Романов. — Я бы хотел, чтобы ты отдыхала. — Да ну, брось ты. Мне больно, только если нагибаюсь. На улице такая чудесная погода, не хочу отсиживаться в помещении. — Лар… Она перебила: — Если мне будет плохо, я скажу, и мы пойдем куда-нибудь. Идет? Он вздохнул, но возражать не стал. Спустя час с небольшим они вышли из кафе. Уже садилось за далеким горизонтом холодное солнце, на прощание отбрасывая на город косые золотистые лучи. Людей было много — видимо, и они хотели напоследок насладиться такой красивой солнечной погодой, прежде чем город вновь затянет серостью и дождями, но в этот раз — до самой зимы. Лара, подумав об этом, подметила про себя, что зима уже не пугает ее и не злит, и что нет того тоскливого ожидания весны, коим всегда сопровождались холодные осенне-зимние месяцы в ее жизни. Борис давно хотел пройтись по парку Кирова — живя буквально в нескольких сотнях метров, он, оказывается, ни разу там не был. Ничего не имея против, Лара согласилась, и молодые люди неспешным шагом прохаживались по аллеям, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть что-нибудь. В одну из таких остановок Лара, указав рукой на церковь Илии Пророка, с улыбкой сказала: — Когда я только-только переехала сюда, то постоянно плутала. Никак не могла сориентироваться, куда идти, чтобы попасть домой или к подружкам. Дед подсказал, что нужно ориентироваться на Ильинскую церковь. Мол, так в любом случае попадешь на набережную, а там и дом рядом. А, вообще, если выучить, где какой храм, то тебе и карты не понадобятся. Он посмотрел, куда она указывает, и кивнул: — Спасибо за совет. В Осташкове всего пара улиц, немудрено, что ты поначалу не могла привыкнуть к этому городу. Лара, не опуская руки, остро глянула на него: — А ты там был? — Я разве не рассказывал, что именно там увидел ту картину? Из острого, пронзительного ее взгляд стал заинтересованным. — Какую картину? — Не знаю, как она называется, но, думаю, ее написал один из местных художников. На ней изображена Тверецкая набережная. Девушка опустила руку, чуть склонила голову, прищурилась и внезапно улыбнулась — обрадованно, но чуть загадочно. Борис не совсем понял эту улыбку, но она ему понравилась. Он продолжил: — Эта картина находится в вип-зале небольшого кафе у вас в городе. Только названия не помню. — Я поняла! — Она коротко рассмеялась. — Забавное совпадение: я работала в том кафе. Мне очень, очень нравилась эта картина. Я любила ее рассматривать в свободное время и представлять, будто я здесь, вернулась и снова счастлива. Борис, глядя на то, как она закуривает, вдруг вспомнил историю о девушке, которая, работая в том захудалом месте, все время с тоской смотрела на этот кусочек любимого города, мечтая вернуться. И эту историю ему рассказал Александр — высокий кудрявый юноша со светло-зелеными глазами и заметным шрамом на щеке, который оттягивал рот так, словно парень вечно ухмылялся. Как же он сразу не признал? — Так это была ты, — улыбнулся он. — Это о тебе говорил Саша? — Прости? — Ты смотрела на это полотно с тоской и часто говорила, как сильно хочешь вернуться сюда. Саша рассказал мне об этом, когда я зашел в то кафе пообедать. Это было буквально в день нашей с тобой первой встречи, потому что через пару часов я уехал сюда. — А он все ломает голову, не может понять, почему ты кажешься ему знакомым. — Лара помолчала, потом медленно проговорила: — Тебя привела сюда моя любимая картина, и мы встретились, стоило тебе сюда приехать. Интересно вышло. — Будь я второсортным поэтом, я бы сказал, что нас свела судьба. Но я второсортный музыкант, поэтому… постой, а почему ты покинула Торжок, если так сильно его любила? Лара поперхнулась дымом. Улыбка исчезла с ее лица. Раньше она не задумывалась над тем, что, начни они отношения, рано или поздно настанет день, когда ей придется сказать ему правду о себе. А теперь это осознание хлестнуло разум и сердце ледяным ножом, и Лара словно ощутила, как мир вокруг нее похолодел и потускнел. Рассказать? Или носить в себе эту тайну и дальше? Нет, конечно, она не собиралась прямо сейчас вываливать на него историю о собственном бесплодии и затяжной депрессии, о том, почему так не доверяет людям и не ищет ни друзей, ни новых отношений. Но ведь однажды этот день настанет, и что тогда? Внутри нее нарастала борьба, и с каждым моментом это становилось все болезненнее. Лара почти физически ощущала, как она задыхается от ужаса осознания неизбежности этого диалога. Она пыталась сказать себе, что пока они не вместе, все еще можно скрыть, можно отложить этот разговор на потом. Но внутри росло ощущение, что скрывать правду — это предательство, а если она способна на это, то чем же она лучше тех людей? Он имеет право знать. Это не просто история о том, как ее предали — последствия слишком серьезные, чтобы о них молчать. И если их отношения могут зайти далеко, он имеет право знать, нет, он должен понимать, на что идет, если хочет связать с ней свою жизнь. Где-то в глубине души уколола болью безысходности мысль о том, что ей не суждено прижать к груди собственного ребенка, которого она только-только привела в этот удивительный мир. Лара чувствовала, что от этих невыносимых метаний у нее кружится голова. Она должна быть честной, но, святые угодники, это так трудно! Слишком страшно. Правда с недоговорками — это не ложь. А о том, что она с собой сделала, она расскажет ему, обязательно расскажет. Не сразу — когда почувствует себя в безопасности, поймет, что он примет и не осудит ее за то, что она с собой сделала. Все то время, что она молчала, Борис терпеливо ждал ее ответа, не спрашивая и не отвлекая от мыслей. — Ну, — Лара стряхнула пепел, — когда-то я встречалась с одним человеком, и у меня была подруга, с которой мы дружили больше десяти лет. Мы вдвоем с ней переехали сюда, чтобы учиться. В педухе познакомилась с ним. Все было вроде бы хорошо. Я даже согласилась выйти за него замуж. Но потом поймала его на измене с ней. Меня это сломало. Оставаться в одном городе с ними я не могла. Уехала к родителям. Скучала по Торжку до ужаса, но вернуться не могла. А потом они переехали в Осташков, чтобы жить у ее родителей. Я вернулась. Глаза у нее были сухие, но левое веко чуть подергивало. Несмотря на спокойствие голоса и интонации, лицо Лары было странно отсутствующее, хоть и не искаженное болью. Глядя на нее, Романов подумал: она пережила, но забыть уже никогда не сможет. Случившееся оказалось для нее не ушедшей любовью и дружбой, но крушением мира любви и доброты, в котором она жила, пока не столкнулась с мрачной реальностью, в которой предать могут даже самые любимые люди. Вот почему она такая недоверчивая и закрытая. Бедное дитя! Она решилась открыться ему, а он ведь тоже ей лжет, хоть и не так, как сделал тот подонок. Да, точно: тот лгал ей из похоти и трусости, а он — чтобы защитить. И никогда, подумал он с осознанием собственного превосходства, никогда эта женщина, как бы туго ни пришлось, не переживет по его вине ничего подобного. Если придется, лучше оставит ее, но не сломает вновь. Его рука нашла ее ладонь и легонько сжала. — Я сочувствую тебе. Никто не заслуживает предательства, да еще и такого. — Спасибо. Все нормально. Я справилась. Ее не нужно спасать — она сама себя спасла. Только вот чего ей это стоило, да еще и в таком возрасте? Лара Гессен не нуждалась ни в спасителе, ни в защитнике, она шла по жизни сама, вооружившись юмором, иронией и недоверием ко всем… и выбрав одиночество своей крепостью, щитом и спасением. Когда-то сломленная, собрала себя по кускам, выбралась и стала жить дальше спокойно, но боясь доверия. Однако ему она доверилась. — Прости, если разбередил тебе душу своим вопросом. И спасибо, что открылась. Я вижу, что эта тема для тебя непростая, и тем более для меня ценно то, что ты решилась об рассказать. Лара кивнула и снова полезла в карман за сигаретами. — Давай сменим тему… угостишь сигаретой? У меня закончились. — Конечно. Он протянул ей знакомую красную пачку, и Лара, признав ее, взглянула на него с непониманием: — Ты же куришь другие. — Мне теперь нравится вишня. На ее лице отразилось смущение; застенчиво улыбнувшись, Лара закурила. Романов, тоже прикурив, занялся одним из самых любимых дел — стал рассматривать миниатюрное, хрупкое произведение искусства, именуемое столь нежным и красивым именем. Зная, что ее смущает чересчур пристальный взгляд, он от лица спустился к фигуре, от нее — к тонким ножкам. И тут же заметил, что шнурок на правом ботиночке развязался. Лара чуть удивилась, когда спутник, затушив и выбросив сигарету, присел на корточки рядом с ней, причем совсем не по-аристократски. — Ты чего? — Шнурок, — коротко ответил Борис. Она молча наблюдала, как его пальцы, чуть натянув шнуровку, завязывают концы в аккуратный бантик, такой же, как на левом полуботинке. Как, достав из кармана маленькую упаковку влажных салфеток, Борис протирает ее обувь, хотя она и не подумала бы его об этом попросить. И выглядело это все абсолютно буднично, даже естественно — никакой показной заботы, давления и лишних слов, он с таким же спокойным видом, не сопровождая действия болтовней, мог бы передать ей соль за обедом или открыть перед ней дверь. И в этот момент она вдруг все поняла — и решила. Она может позволить себе близость с ним, потому что это тот человек, который не превратит ее чувства в уязвимость. Он не будет громко и пафосно говорить о своей любви, чтобы потом растоптать. Он просто будет рядом. Он уже рядом. Она готова. Когда он, протерев руки салфеткой, стал подниматься, их лица оказались на одном уровне совсем ненадолго, но этого момента было достаточно, чтобы Лара заключила его лицо в свои ладони и приникла к губам поцелуем — мягким, лишенным страсти, но наполненным теплом и принятием, тем самым, что испытывала сейчас сама. Ни бабочек в животе, ни тахикардии, ни специй от дошика по венам, как подшучивал Герман. Только покой и умиротворение, нежность и близость. Он осторожно приобнял ее за плечо одной рукой, а другой гладил по щеке и долго не отрывался от ее губ. А после, обняв уже увереннее, прижал к себе и поцеловал в лоб, в висок, потом в макушку и прижался к ней щекой. Он дышал спокойно, только чуть прерывистее, и губы у него были горячие, зато руки, нежно перебиравшие ее волосы, были странно холодные. — Радость моя, — тихо шептал он. — О, моя радость! Лара зажмурилась, потерлась щекой о его грудь и вдруг пробормотала, не отстраняясь: — Я не подарок. И характер у меня, как у бензопилы «Дружба». Он хмыкнул. — Мне нравится работать с инструментами. А что до подарков, так я вроде не на новогоднем утреннике. Да и ты не слишком похожа на Деда Мороза. Скорее, Снегурочка, только смехотворно маленькая, безбожно красивая и бессовестно вредная. — Но ты же понимаешь, что я хочу сказать? Он легонько чмокнул ее в макушку. — Я знаю, что ты не Белоснежка, если ты об этом. Но ты все равно моя принцесса — со всеми своими замашками, повадками и характером, потому что именно за это я тебя и полюбил. Полюбил. Лара сглотнула ком в горле, взявшийся не пойми откуда, и, чтобы скрыть свою неловкость, лукаво поинтересовалась: — Как женщину, или как друга? Она не могла видеть его лица, но была более чем уверена, что он закатил глаза. — Нет, как стул из «Икеи». Коротко рассмеявшись, она чуть отстранилась и посмотрела на него. Лицо у него было умиротворенное, расслабленное, но смотрел он на нее с такой нежностью, что ком в горле, казалось, разбух еще больше. Она не раз видела этот взгляд в глазах других мужчин, но только сейчас почувствовала себя по-настоящему уютно, как будто пришла домой после долгого отсутствия. На улице совсем стемнело и похолодало. Лара подняла глаза и вгляделась в темное небо, чувствуя, как холодный воздух проникает под пальто, покрывая кожу мурашками. Она знала, что когда-то должна будет рассказать Борису то, что так долго скрывала. Но не сейчас. Не в этот момент, когда она наконец-то пришла домой. Она еще не готова. Когда наступит нужный момент, она скажет ему все. Но не сегодня. Не в этот вечер.