Сквозь дым и тени

Господь, несмотря на все испытания, ниспосланные ему, был к нему милостив. Да, он связался с Орденом, он был разлучен с домом и Любой. Но он был с ней — с самой удивительной женщиной на свете, прекрасной, как сон, Ларой Гессен. Все, что он пережил прежде, стоило того, чтобы в конце концов прийти к ней. Сидеть напротив, за столиком в кофейне или у обеденного стола, смеяться вместе, касаться ее волос, прижимать к себе, вдыхая запах этого хрупкого, уязвимого и вместе с тем бесконечно прекрасного тела. В те дни он не уставал воздавать благодарность своему творцу за каждую возможность касаться ее, видеть, любить и быть любимым. Их отношения развивались неспешно, и обоих это устраивало. Для Лары это был шанс изучить его лучше, привыкнуть, довериться окончательно. Для него — понять, что будет лучше для них обоих в нынешней ситуации. И все же многое изменилось. Их шутки, не став злее, были куда острее; появилось множество новых тем для душевных разговоров, которые поначалу часто велись по ночам, в переписке. Но они зачастую велись до самого утра; Лара и раньше-то плохо спала, а теперь и вовсе почти перестала. Так что ночные переписки он пресек. Одним из самых приятных изменений были границы. Точнее, то, как сильно они сдвинулись. Теперь он мог позволить себе касаться ее, обнимать и целовать. И, будь его воля, он бы делал это круглосуточно. Ему было всего двадцать пять — точнее, только-только должно было исполниться; он был молод, здоров и состоял в отношениях с очень привлекательной женщиной, которую действительно полюбил. Так что да, физический контакт, не умаляя важности духовного родства, имел для него огромное значение. Ему постоянно хотелось касаться, держать ее за руку, пока они гуляли, прижимать к себе, наслаждаясь близостью этого великолепного тела, хотелось целовать ее, пока не закончится воздух в легких. И хотелось большего, причем сильнее, чем когда-либо до этого и с кем-либо до нее. Но он не спешил и не торопил ее. Ему казалось чудовищно неправильным подталкивать женщину к близости, тем более — Лару. Она была другой, отличающейся от всех. В ней он видел существо из иного мира, мира изящества, красоты и гармонии, нечто настолько чистое, чего не смог бы описать. При всех изъянах она была для него совершенством, едва ли не божеством, и пытаться склонить ее к сексу казалось святотатством. Только когда она захочет сама и даст это понять. Не раньше. Стоило, впрочем, подумать и о проблемах куда более серьезных. Превозмогая себя, он все же обратился к Дмитрию и поинтересовался, меняет ли что-то новый статус его отношений с Ларой, и если меняет, то в какую сторону? Тот заверил его, что проблем не будет, поздравил и пожелал удачи, а также посоветовал всерьез заняться каким-нибудь делом, дабы придать своей жизни вид «обыкновенности». Что удивительно — он обошелся без своих шуточек, намеков и прочая. Сухая вежливость и констатация фактов, приличествующие поздравления и советы. И на этом, попрощавшись, он положил трубку. На самом деле, не то чтобы он соскучился по его иронии, но ее отсутствие слегка удивило. Впрочем, он решил не забивать себе голову пустяками. Он внял его совету и вскоре начал переговоры о покупке небольшой кофейни в центре города, как и хотел когда-то. Эта перспектива казалась удивительно приземленной, даже почти странной для человека, который привык вести иные игры. Но его манила простота — запах свежемолотого кофе, негромкий шорох чашек и разговоры, лишенные подвоха. Он хотел найти в обыденности тот покой, что до сих пор казался недосягаемым. У него была идея перекупить кофейню «Вельвет», в которой работала Лара, но она внезапно решила уволиться, причем причину называть категорически отказалась, сказав, что это сюрприз. Борис не стал ломать голову и настаивать и занялся подготовкой документов. В середине октября, когда холод и слякоть заставили всех сидеть по домам, Лара сообщила, что ее друзья и предки хотели бы с ним познакомиться, причем бабушка приглашает его с ночевкой на дачу уже в эту субботу, чтобы накормить пирожками и узнать поближе. Борис с радостью согласился — во-первых, ему и самому хотелось получше узнать ее семью, он бы даже назвал это соблюдением приличий — сказывалось воспитание Любы. Во-вторых, пирожки Ирина Аралова пекла отменные (Лара уже несколько раз угощала его бабулиной выпечкой). В-третьих — если он и бывал дома у Араловых, то всего раз, еще летом, и дальше прихожей не заходил. Ему было любопытно увидеть дом, в котором росла его женщина; дом многое говорит о хозяине, говорила Люба, и он был полностью с ней согласен. Зайдя утром субботы в цветочный магазин и забрав несколько посылок с интернет-магазина, он тщательно упаковал подарки. Ощущалось легкое волнение и некая нервирующая неизвестность — он никогда не бывал в такой ситуации. Там, в Роткове, он либо был знаком с семьями женщин, с которыми имел связь, либо же попросту не заводил знакомства — все зависело от обстоятельств. Да и, говоря откровенно, особого интереса в нем ни те женщины, ни их семьи не вызывали. То ли дело дедушка и бабушка Лары. Она немного рассказала ему о них накануне вечером. Дед — бывший моряк, в 90-е смог завести нужные связи, при этом не став бандитом, и до сих пор является очень уважаемым и известным человеком в городе. Трудится механиком в автосервисе. Бабушка в молодости работала манекенщицей, теперь же работает инженером на «Марсе». «Они очень хорошие, самые крутые бабушка и дедушка, которые только могут быть, — говорила Лара. — И очень проницательные. Особенно бабушка. Она может посидеть с тобой за столом и понять, что ты из себя представляешь, буквально за час. Дед обожает чернуху. Может, сразу и не покажет, но рано или поздно раскроется. И оба очень любят нас с Сашкой. Они, скажем так, в силу обстоятельств переживают за мое благополучие. Так что не удивляйся каверзным вопросам и не обижайся. Ты им нравишься, но они не хотят, чтобы я опять вляпалась». Они условились, что он заедет за ней, а затем они вдвоем едут в Макарьино. Ее брат, дедушка и бабушка уехали еще вчера вечером; Лару оставили дома, чтобы она выспалась, спокойно собралась и дождалась его. Ему все это более чем понравилось — перспектива побыть с ней наедине всегда радовала. Он приехал чуть раньше, чем собирался, так что, когда Лара открыла ему дверь, он по одному ее взгляду понял: она еще не готова. — Привет, сокровище. Лара, улыбаясь, пропустила его внутрь. — Привет. Я еще не собралась, но осталась буквально пара штрихов. — Как будто ждала у самой двери, — улыбнулся он. — Размечтался. — Она фыркнула. — Я искала свою карту в карманах. Возможно, я оставила ее у тебя дома. На балансе чуть больше трех тысяч, можешь разгуляться. Я разрешаю. — Отлично, обналичу и сделаю анонимное пожертвование в центр реабилитации жертв общепита. — Он повесил пальто на крючок. — Или на реконструкцию очередного местного храма. Что выберешь? — Можешь просто в казик депнуть. — Что, прости? Лара глянула на него с удивлением. — Ты не шаришь за лудоманию? — Не приведи господь. А ты? — Исключительно по мемам, так что можешь не переживать, квартиру не проиграю. У меня приколы поинтереснее. — Ни капли не сомневаюсь. Он подошел вплотную к ней, мягким движением приподнял ее подбородок и поцеловал. Ее губы оказались теплыми и чуть влажными, с легким привкусом вишневых сигарет; в тот же миг в груди что-то сжалось, а сердце, будто споткнувшись, рвануло вперед. Вдоль позвоночника медленно прокатилась горячая дрожь, едва заметная, но настойчивая. Пальцы на ее шее ощутили тонкий, едва уловимый пульс — и их дыхание стало глубже, медленнее. Хотелось большего — крепче притянуть ее к себе, ощутить, как она полностью растворяется в его руках, но он остановился. Борис сделал это не из слабости, а из уважения. Он чувствовал в этом поцелуе больше, чем просто ласку — он чувствовал ее осторожность, ее нерешимость, и понимал: сейчас не время торопить. Эта пауза была важнее любых желаний, как тишина перед музыкой, как обещание чего-то глубокого и настоящего. С легкой улыбкой отстранился, чувствуя, как внутри горит и разгорается пламя, которое еще нельзя разжигать до конца. Но этот огонь согревал, дарил покой и надежду. Лара смущенно отвела глаза, и он понял, что она чувствует то же самое. — Кхм. Хочешь кофе? Он снова улыбнулся и поправил ее волосы. — Не откажусь. Кухня была маленькая, но уютная, чистая и светлая, ее явно не столь давно обновляли. И явно не без учета пожеланий Лары: светлые обои с зеленым папоротником, изумрудно-зеленые занавески, зеленая скатерть. Ее любовь к этому цвету его, признаться, умиляла. Ехидно улыбаясь, она достала из шкафчика две пачки кофе «3в1». — Не добавить ли сливок в кофе, Борис Александрович? — вопросила она елейным голосом. — Это не кофе, это порошковая имитация. Она цокнула и закатила глаза, но достала уже банку растворимого. Он прикусил язык и не стал ей говорить, что и такой кофе не дал бы выпить даже своей собаке. Вместо этого он устроился за столом, наблюдая за Ларой. — Ты же понимаешь, — начал он с самым невинным видом, — что «3в1» — это не кофе, а наказание за грехи, которые ты, возможно, даже не совершал. Она обернулась через плечо и недобро прищурилась: — А ты понимаешь, что твои мажорские зерна по шесть тысяч за кило — это просто повод почувствовать себя выше остальных? — Это не повод, — возразил он, — это культура. — Это снобизм, Борис Александрович. И, кстати говоря, ваш «настоящий кофе» все равно приходится пить с молоком, чтобы можно было терпеть вкус. — Вы, Лара Вернеровна, не понимаете вкуса настоящего кофе. Это эстетика. Она поставила кружку перед ним, наклонилась ближе и тихо спросила: — Спрашиваю на будущее: у тебя в постели тоже эстетика вместо удовольствия? Так же негромко, глядя ей в глаза, он ответил: — Узнаешь, когда мы там окажемся. Она улыбнулась и поцеловала его — коротко, почти мимоходом. Но от этого легкого прикосновения и предыдущих слов кожа на затылке будто стала тоньше, а внутри, под ребрами, что-то отозвалось тихим толчком. Не всплеск, не удар, скорее, едва заметное смещение центра тяжести в ее сторону. Ради экономии времени Лара предложила пить кофе в ее комнате, пока она собирается. Ему давно хотелось увидеть ее воочию, так что он без всяких возражений перешел с ней в крохотную спальню. Здесь было тепло, светло и красиво. И много зелени — в фикусах, подаренных им букетах, неизменно обернутых в изумрудно-зеленую бумагу, на обоях, в девичьих безделушках. Теплый плед, обои в мелкий цветочек, шторы — все зеленое. Как ни странно, этот цвет был хоть и доминирующим, но не излишним. Всюду ощущалась ее, Лары, чуткая рука и истинно немецкое стремление к порядку. Ни пылинки, ни одной вещицы, находящейся не на месте; даже в суете сборов она умудрялась сохранять порядок. Борис присел на старое, но все еще добротное и красивое кресло, пока Лара собирала вещи и что-то проверяла в рюкзаке. Вспомнив что-то, она достала из кармана телефон и спросила, не будет ли он против музыкального сопровождения. Ничего против он не имел, и комнатку наполнила незнакомая песня. Лара, когда он ее спросил, ответила, что это — «Puppe», песня из седьмого альбома Rammstein. Он прислушался. Немецкого он не знал и не уловил почти ни одного слова, кроме «sonne» и «medizin», но был в этой песне какой-то страшный, нечеловеческий надрыв, особенно в припеве, когда солист переходил на крик. О чем он пел? Он не знал наверняка, но был уверен, что о боли, одиночестве и беспомощном страхе. Что-то жуткое, леденящее и безмерно отчаянное. Лара, которая уж точно понимала, о чем повествует песня, все так же готовилась к поездке, но глаза у нее странно блестели; когда он поделился с ней своим впечатлением, она перевела взгляд на него, чуть прищурилась и спросила: — Ты разве знаешь немецкий? — На уровне «хенде хох». А что? — Ну, ты прав, у песни именно такое настроение. Она рассказывает о мальчике, чья сестра работает проституткой. Кхм, когда к ней приходят мужчины, мальчик находится буквально за стенкой, слышит, как кричит сестра. От боли, страха и беспомощности он кусает и рвет зубами куклу, которую она подарила ему. — Она затянулась из подика, выдохнула пахнущий кокосом дым и продолжила: — Песня не говорит об этом прямо, но я считаю, что в конце, когда его сестру убивают, он сходит с ума. — Жуть. — Это Rammstein. — Она пожала плечами и в сотый, наверное, раз выдвинула ящик маленького комода в углу. — И это я еще не рассказывала тебе о других песнях. — Расскажи о своей любимой. Как она называется? Она призадумалась и несколько раз легонько стукнула себя по носу то ли ручкой, то ли фломастером — издали было не разглядеть. — Хороший вопрос. Скажем так, больше многих других меня цепляет звучание, наверное, «Mutter». — О чем она? — Хм. На самом деле, у нее много трактовок. Я вижу ее как крик боли ребенка, зачатого в пробирке и рожденного неестественным путем. Его никто не любит — не потому, что он или его родители плохие, а потому, что его попросту некому любить. Понимаешь? О, еще бы. Он с горечью вспомнил несколько могил на семейном кладбище, фотографии родителей с ним на руках, вспомнил всех, кто любил его, а он так и не смог с ними познакомиться. — Да, мое сокровище. Она прошла мимо него, к кровати, достала из рюкзака косметичку и вернулась к комоду. — Чистый, пронизывающий ужас. Песня буквально пропитана горем, ненавистью и болью. — Взглянув на него, она вдруг перевела тему: — Вообще, я очень люблю почти все их песни, за редкими исключениями. — Почему именно они? — Потому что это переводимая боль. — Она помолчала, перебирая пальцами содержимое косметички, потом спросила: — А какие языки ты знаешь? — Английский, испанский и французский. В университете изучал латынь, но, признаться, многое забыл. А что насчет тебя? Закончив, по-видимому, собираться, Лара уселась на кровать и стала застегивать молнию на рюкзаке. Та не поддавалась; сев рядом, он молча забрал у нее рюкзак и застегнул его сам, хоть и не без усилий. Боже, они же едут туда всего на одну ночь, что она, господи прости, туда положила? Половину ЦУМа? Гватемалу? Набор начинающего визажиста? Она тем временем проговорила: — Ну, знаю я немецкий и английский. Немножко понимаю армянскую и узбекскую речь — поднаторела, когда Сашка учил эти языки. Он глянул на нее. — Серьезно? Зачем ему это? — Ой, не спрашивай. — Лара, коротко рассмеявшись, махнула рукой. — Он и сам теперь не знает. Ну, на самом деле, толк в этом есть — он смог выбить нам скидку в местной шаурмечной, и нас обещали пригласить на армянскую свадьбу. — Действительно, оно того стоит. Ты готова? — Да, mein Schatz, — как-то смущенно и неловко проговорила она. Он снова посмотрел на нее с непониманием, и она, еще больше смутившись, пояснила: — Это я тебя так сокровищем назвала. Глупо? Ощущая, как его будто окутывает теплом, он улыбнулся ей и прижал ее ладошку к губам. — Нет, ни в коем случае. Повтори, пожалуйста. Лара выполнила его просьбу. — У тебя прекрасное произношение. Он множество раз делал ей комплименты, но ни один из них не вызывал в ней такой реакции: ее лицо просияло, глаза наполнились гордостью, и она как будто даже приосанилась. Глядя на это, он подумал, что надо бы почаще отмечать ее успехи в той или иной сфере, если это так сильно ее радует. — Спасибо! Ну, мы едем? Помедлив, вспоминая нужные слова, он взял ее рюкзак и кивнул: — Да, meinen Herzen. Лара тихо рассмеялась, вставая вслед за ним. — Ох… «mein Herz». Единственное число. Грамотность, Борис Александрович. Надо будет позаниматься с тобой немецким на досуге… если он вообще будет. — А не должен? — Ничего не скажу, пусть сюрприз помаринуется. Но, поверь, у кое-кого глазик дернется. — Она лукаво подмигнула. — Мне уже страшно. — О, поверь, тебе бояться нечего. — Это почему? — Ну, мы встречаемся. Самое худшее с тобой уже случилось. Что-то ты путаешь, драгоценная моя, подумал Борис, отведя взгляд к окну. Он отшутился, не став продолжать тему. Но на секунду появилось какое-то странно гнетущее ощущение в груди, которое, впрочем, он тут же отогнал. Все хорошо — она и ее семья под защитой, она его, и он ее любит. Все ведь хорошо?