Сквозь дым и тени

Было прохладно, но, по крайней мере, дождя не было уже второй день, и постепенно, словно нехотя, высыхала слякоть. Деревня встретила их восхитительно чистым воздухом. Борис с наслаждением вдохнул полной грудью, ощущая запах листвы, земли и шашлыка; отчего-то вспомнился Ротков — смех Дмитрия, его матерные анекдоты, которые он всегда рассказывал так, что Борис хохотал до икоты. Помнил, как Сергей, их сторож, всегда настаивал, что только он умеет жарить шашлыки — и при этом всегда умудрялся сжечь все мясо. Люба потом всегда возмущалась, что это не шашлык, а поджог. Он на мгновение прикрыл глаза, позволив себе представить, что эти звуки были совсем рядом, как будто он только что проснулся и снова сидит за столом с ними. А потом все исчезло, как легкий туман осеннего утра — Лара, взяв его за руку, повела к дому, и на душе у него тут же посветлело. Дача Араловых представляла собой средних размеров ухоженный участок без огорода, но с шикарным яблоневым садом и выходом к озеру; почти у самой воды стояла злополучная баня. Дом, добротный двухэтажный коттедж, выглядел не новым, но крепким; из него уже доносилась смутно знакомая ему песня, то ли Земфира, то ли Louna; восхитительно вкусно пахло шашлыком, пирожками и овощами, но угадывались нотки гари. Когда они уже подошли, им навстречу выскочил Сашка — уже полностью оправившийся, он буквально излучал энергию, смех и невероятный оптимизм, который, как понял Романов, был его константой. Пожав ему руку, Сашка возбужденно затараторил, обращаясь к сестре: — Ты щас охуеешь, че я тебе скажу. — Что такое? — Игорь едет. Скоро будет. Мгновенно заблестевшие глаза Лары, и без того большие, стали огромными. Она прикрыла рот рукой, но лицо ее выражало неподдельную радость и удивление. — Наш Игорь? — Да, да! — Брешешь, — ахнула она. — Да вот тебе крест! — В подтверждение своих слов он осенил себя крестным знаменем, причем слева направо. — Вчера ночью прилетел в Москву, уже едет сюда. Он час назад звонил бабушке. Борис не до конца понимал, о ком они говорят, но в очередной раз ощутил зависть и горечь — как было бы здорово иметь такой уголок, к которому можно вернуться, где тебя ждут не просто люди, а твоя семья, твои корни. Как была бы прекрасна жизнь, если бы и он мог так же радоваться чьему-то нежданному приезду! Но он молчал. Хлопнув себя по колену, Лара весело рассмеялась. — Чудеса-а, — протянула она. — Прошу прощения, — вмешался Романов, — а кто такой Игорь? — О-о-о, — протянули они в унисон, улыбаясь. Затем Лара принялась объяснять: — Игорь — это наш дядя, старший брат нашей мамы. Легендарная личность. Он уехал в Германию, когда я училась во втором классе, и с тех пор мы его не видели. Ох, чувствую, вся деревня вздрогнет. Ну, что, пойдемте? Она сделала было шаг к дому, но Саша, замявшись, остановил ее: — Там дед пирог яблочный спалил, обождите лучше. Баба его сейчас разносит. И правда, сквозь музыку смутно доносилась брань. Борис не стал прислушиваться, а Лара, весело улыбнувшись, спросила: — Как он умудрился? — Баба пирог в духовку закинула, а дед люстру на кухне менял. Она его попросила проследить, чтобы не сгорел, а сама пошла комнату вам готовить. Ну, она там застряла, а дед забыл вообще про пирог и пошел баню топить. Минут десять назад спохватился, а там все, пиздец. Баба злая, как стая пидарасов. Погнали пока до озера, дед просил воды в баню набрать, хочет попариться. Бориса, признаться, этот рассказ и рассмешил, и умилил, хотя таких семейных историй, к сожалению, у него не было — все вероятные персонажи давным-давно погибли, оставив его одного. Но грустить себе он не позволил. Лара взглянула на него с невыносимо прелестной улыбкой: — Как относишься к идее сходить в баньку с дедом, который просто обожает избивать людей вениками под предлогом «банного массажа»? — С энтузиазмом. Где оставим вещи? — На веранде. Уложив все на небольшом диванчике, они вышли из дому; зайдя в баню, он и Саша взяли по два ведра и, ведомые Ларой, стали спускаться к озеру. По пути они гомонили, активно жестикулируя и более подробно повествуя о своем дяде. Саша, которому было меньше двух лет на момент отъезда Игоря, дядю не помнил, в отличие от Лары. По ее словам, Игорь Аралов был личностью героической. В семье его считали бандитом, но ни в одной разборке он замешан не был и ни разу не создал проблем ни себе, ни близким. Зато, вспоминала Лара, не было ничего такого, чего бы дядя не смог достать, и не существовало ни одной нерешаемой проблемы. И он любил детей; своих у него не было, но Игорь с радостью нянчился с маленькими Ларой и Сашей, щедро задаривая подарками и помогая своей сестре, их матери, и финансово, и физически во времена тотального безденежья в стране. Набрав достаточно воды, они, наконец, решили войти в дом. На верхней ступеньке крыльца, сгорбившись, сидел высокий хмурый мужчина и курил. Когда они подошли, он поднял голову, и Борис мгновенно признал в нем Алексея Дмитриевича Аралова — из-за внешнего сходства с Сашей. Та же крепость и сила в теле, те же широкие скулы, чуть смуглая кожа и зеленые глаза, которые, не мигая, испытующе смотрели сейчас на него с прищуром, сильно напомнившем ему Лару. — Борь, знакомься, это мой дедушка, Алексей Дмитриевич. Дедусь, это Боря, мой молодой человек. Он протянул ему руку для пожатия. — Рад знакомству. Алексей Дмитриевич с силой сжал его ладонь, но Борис видел в этом не испытание или желание поддеть — скорее, напряжение и недоверие. Тот все так же смотрел ему в глаза; Борис не чувствовал дискомфорта, не отводил взгляд и не пытался освободить руку, хотя хватка у Аралова была крепкая. Лара и Саша, примолкнув, с любопытством смотрели на них; Романов уже прикидывал, насколько долго они будут так стоять, но вот, наконец, дед убрал руку. — Ну, здравствуй, Боря, — проговорил он густым басом и тут же, обернувшись, крикнул: — Викторовна! Иди сюда. Приехали. Спустя меньше чем через минуту во двор вышла немолодая уже женщина лет пятидесяти на вид — смехотворно маленькая (в сравнении с мужем и внуком), с великолепно сохранившейся стройной фигурой и густой копной красивых каштановых волос. Подойдя ближе, она дала возможность получше рассмотреть ее лицо с антично правильными чертами, аккуратными и сохранившими красоту давно прошедшей молодости. Походка у нее была легкая, даже танцующая; в простенькой, явно отобранной специально для дачи одежде чувствовался строгий вкус, даже педантичность. — Привет, буся. Это Боря. Мой молодой человек. Она неспешно, плавно подошла к нему, и он едва не поклонился — столько было в этой женщине величия и непреклонной элегантности. В эту секунду его посетила мысль, которая позже получила подтверждение: изящество, строгий вкус в одежде и манеры Ларе явно привила бабушка. Ее глаза, правильные и большие, пристально взглянули на него, и отчего-то взгляд Ирины было куда тяжелее вынести, чем взор ее мужа. Но он справился. — Здравствуйте, Ирина Викторовна. Очень рад знакомству. Вообще, согласно привитому ему этикету, стоило бы поцеловать ей руку, но Алексей Дмитриевич все еще буравил его взглядом, так что он обошелся максимально вежливым рукопожатием. — Здравствуй, Боря. Рады, наконец, тебя видеть. У нее был красивый, высокий голос с прекрасной дикцией. Да, если бы он не знал, что ранее Ирина работала манекенщицей, то сейчас бы точно об этом задумался. — Лара молчит, как партизанка, и ничего о тебе не рассказывает, — продолжила Ирина. Лара цокнула и отвернулась. — Но тем интереснее знакомство, не так ли? — Верно. Ну, идем в дом? Надеюсь, вы оба голодные. Дед тоже отвернулся и теперь смотрел в ту же сторону, что и внучка. Борис не сомневался, что оба улыбаются. В прохладном, немного сыром, но уютном доме было чисто, вкусно пахло домашней едой. Снова накатила ностальгия, но Романов нетерпеливо отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, и вместе с Ларой прошел коридор и попал в крохотную, как чуланчик, спальню с высоко расположенным, почти под потолком, узким окошком. Чтобы не удариться головой об потолок, ему пришлось чуть нагнуться; в первую секунду ему показалось, что, раскинув руки, он бы вполне мог коснуться стен. — Ого, — только и выдал он, осмотревшись. Немного плакатов, светлые обои с бабочками, лоскутный коврик и двуспальная кровать, изголовьем и изножьем упирающаяся в противоположные стены. Маленький узкий комод, пара крючков на стене и искусственные лианы, тянущиеся с разных концов комнаты к люстре, создавая некую изящную композицию. Вот и вся обстановка. Лара бросила рюкзак на стул и обернулась: — М? — Такая крохотная комнатка. — Он чуть было не добавил «под стать хозяйке», но вовремя сообразил, что шутка будет непростительно банальна. — Ну, согласна, это тебе не мажорские спальни с персидскими коврами и площадью больше, чем средняя квартира. Он пренебрежительно фыркнул и, присев на кровать, с улыбкой стал наблюдать за тем, как Лара раскладывает свои вещи. — Преувеличено. Ковры были узбекские. Она цокнула и закатила глаза. — Но, в целом, я права, ведь так? — Ага. На самом деле, я впервые такое вижу. Ты все детство здесь проспала? — Нет. Раньше я ночевала в другой комнате. Но потом Сашка подрос, и дед решил переделать старый чулан под отдельную комнату. Сначала в ней должен был обитать Сашка, но я упросила отдать ее мне. Мне дико нравилась идея спать в такой комнатке, я воображала, будто попала во вселенную «Гарри Поттера». — Из-за чуланчика под лестницей? — Ага. Ну, еще это самая теплая комната в доме, потому что она маленькая и находится рядом с печью. В общем, все только выиграли. Он с размаху опустился на кровать, утопая в мягкости и восхитительном запахе свежевыстиранного постельного белья, сцепил ладони под затылком и уставился в потолок. — А вы часто сюда ездите? — Минимум раз в месяц. Бабушка с дедушкой куда чаще, но мне больше нравится спать или гулять с друзьями. Но тут круто, особенно летом. Настя обожает праздновать свой день рождения здесь. — Она закончила разбирать рюкзак и, рухнув на кровать рядом, обвила его рукой. — Кстати, а ты действительно пойдешь в баню? Или прикалывался? — Нет, драгоценная. — Он стал рассеянно гладить ее по голове. — Она мне всегда нравилась. — Но ты же плохо переносишь жару? — Она приподняла голову и с любопытством стала рассматривать его руку. — Откуда шрам? — вдруг спросила она. — На предплечье и подбородке. Он неосознанно коснулся лица рукой и ответил: — В детстве упал с тарзанки. — Как банально. Я надеялась, расскажешь какую-нибудь выдуманную историю про хулиганов в переулке, или, не знаю, кошку, которую спасал от своры собак. — Эти истории я припас для предыдущих дам. Она ахнула: — Так я у тебя не первая?! — Нет, сокровище. — Какой ужас. Мы не можем быть вместе. Он приподнял голову: — Это еще почему? — В смысле? Мужчину до свадьбы должен ласкать только ветер. Только он собрался ответить ей в тон, как вдруг раздался чей-то восторженный вскрик, удивленные маты Саши, затем — топот. Лара, мгновенно встав, обернулась к двери, и ее лицо просияло. — Игорь приехал, — проговорила она и схватила его за руку. — Идем скорее! В прихожей они встретили Сашу, точнее, едва в него не врезались: он наспех обувался в дедовы кроксы, и глаза у него горели от нетерпения. Лара, кое-как нацепив кроссовки, пустилась во двор, радостно крича и раскинув руки — без оглядки, и ее смех звенел в воздухе. Саша с радостью следовал за ней, словно не зная усталости. Борис наблюдал за ними с улыбкой, но в то же время ощущал легкое беспокойство — все, что происходило здесь, было таким далеким от того, что он знал и понимал. Не торопясь, он вышел за ними. Да, видимо, огромный рост и крепкое телосложение — это наследственная черта всех мужчин, в чьих жилах течет хоть немного крови Араловых. Игорь был очень высок, крепок и суров на вид. На первый взгляд было невозможно понять, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Он был словно живое воплощение типичной семейной легенды о том самом дяде — солидный, сильный, с теми же глазами, что и у племянников, но с добавлением какого-то необъяснимого непреклонного авторитета и несгибаемой воли. Лицо у него было доброе, особенно сейчас, когда он обнимал родителей, которых не видел около четырнадцати лет. Но в его глазах он видел что-то хищное, настороженное, всегда напряженное и ожидающее. Подбежав, Лара и Саша от восторга прыгали, дожидаясь, пока дед и бабушка выпустят дядю из объятий, и голося: «Игорь, Игорь, Игорь!». У Бориса от этой сцены, честно, защемило в сердце. Почему, по чьему решению он был лишен таких радостей? — Да не верещите, щеглы, — устало улыбнулся Игорь. — Ух, Лариска, как выросла! Кружимая в объятиях, Лара звонко хохотнула: — Правда, дядь? — Нет. Как была мелочью, так и осталась. Лара с наигранной обидой двинула его в плечо, когда он опустил ее на землю, и уступила его Саше. Тот, впервые в жизни увидевший столь легендарную личность, был очарован, поражен и дико счастлив. — Дядька, — благоговейно выдавил он. — Ох, етить твою, Сашка! — громко заговорил Игорь. — Ну ты и вымахал, парень! А в последний раз, как виделись, пешком под стол ходил. — Да не, дядь, это ты с Ларкой меня спутал. — Да ну вас, — отмахнулась Лара и, обернувшись, подарила Романову самую светлую улыбку из всех, которые он когда-либо видел до сего дня. — Знакомься, Игорь, это Борис. Мой парень. Он подошел ближе. Игорь окинул его внимательным взглядом, но рассматривал недолго и не столь пытливо, как его родители. — Игорь, — бросил он и пожал ему руку. Рукав его куртки чуть задрался, и Романов увидел на запястье фрагмент татуировки, но всматриваться не стал. — Боря. Приятно познакомиться. — Взаимно, сынок. — Там уже все стынет, — промолвила Ирина, сияющей улыбкой награждая сына и обнимая его за плечи, — пойдемте ужинать. Это был восхитительный семейный вечер — такой, каких у него никогда не было. Он и не надеялся даже, что однажды такое случится, но вот он здесь — на даче, в компании замечательных людей, окруженный смехом, теплом и веселой болтовней. За столом он в очередной раз убедился в том, что Ирина Аралова — один из лучших поваров, когда-либо им встреченных. Аппетит в последние месяцы у него поубавился, но не столь давно, наконец, вернулся к своей норме; так что он с удовольствием налегал на великолепнейшие яблочные пироги, салаты и куриный и свиной шашлык. До сего дня он не слишком обращал внимание на то, как и сколько ест Лара; но, когда Лара отложила вилку и заявила, что больше не хочет есть, Ирина Викторовна одним взглядом заставила ее продолжить, не сказав при этом ни слова. Взор этот был куда тяжелее, чем у того же деда, и Лара, мгновенно стушевавшись, снова принялась за еду. Романов скользнул по ней глазами и вдруг заметил, что она выглядит куда более здоровой и крепкой, нежели в их первую встречу. Лицо обрело приятную округлость без единого намека на полноту, руки и ноги как будто стали крепче, и грудь увеличилась — не слишком сильно, но достаточно заметно. Это вовсе ее не портило, наоборот — она стала еще краше, выглядела теперь цветущей, здоровой… и еще больше притягательной и соблазнительной. Она тем временем оживленно болтала с братом и дядей. Игорь, как оказалось, жил у дедушки Лары по отцовской линии и хорошо выучил немецкий язык; теперь эти двое со смехом перебрасывались фразами на немецком, забавляясь тем, как Саша ничего не понимает. Удивительно, но немецкого языка Саша Гессен, несмотря на годы изучения в школе и свои корни, практически не знал. Так что сейчас он наигранно бесился, обзывая сестру и дядю фрицами и пытаясь передразнить их произношение. А вот Борис был подвергнут допросу с пристрастием. Ирина и Алексей, сидя напротив него и Лары, завели с ним разговор, к которому, впрочем, он был готов благодаря Ларе. Подливая ему фирменной араловской самогонки, Алексей Дмитриевич поинтересовался: — Лара говорит, ты приехал из Сибири. Откуда именно? — Из Роткова, Алексей Дмитриевич. Это в Иркутской области. — Вздрогнем, сынок. Они чокнулись рюмками и залпом выпили. Алкоголь приятно обжег горло и желудок, и Борис почти сразу же понял, что ему понадобится вся его выдержка. Такого крепкого пойла он еще не пробовал. А деду — хоть бы что! — Расскажи о своей семье, — попросил он, закусив. — Кхм. У меня почти никого не осталось, только сестра бабушки. Бабушка умерла от лейкемии еще до того, как я родился. Родителей и деда убили, когда я даже ходить не умел. Больше у меня никого нет. Я последний. Он никогда не делился с Ларой болью своего одиночества, и уж тем более никому другому о ней не говорил. В эту минуту она смотрела совершенно в другую сторону и смеялась над россказнями брата. Но ее ладошка, теплая и сухая, легла на его колено мягким жестом, словно Лара говорила: я рядом, родной, все хорошо. Он тихонько сжал ее в ответ. — Убили? — переспросила Ирина. — Да. Это случилось, когда в Роткове было полно бандитов. Дед был очень богатым и влиятельным человеком, но перешел дорогу не тем людям. — Это ужасно. Прими наши соболезнования. — Спасибо. — Вздрогнем, сынок? — С радостью. Во второй раз было легче. Борис боялся, что начнет хмелеть сразу после, но нет, он все еще был трезв и собран. — Как так вышло, что ты решил переехать сюда? — заботливо накладывая ему салат, вопросила Ирина. — Устал жить в глуши. Я не планировал оседать именно в Торжке, но хотел бы жить в центральном округе, ибо, сами понимаете, здесь намного комфортнее. — Почему именно Торжок? Он мог бы просто сказать, что дело в Ларе, но чувствовал: этот ответ Араловы сочтут попыткой подмазаться. Так что, загибая пальцы, он принялся перечислять: — Город маленький, красивый. Очень удобно расположен. Недвижимость недорогая. Мне не нравятся большие города, я больше привык к провинциям. — Какие планы на жизнь? «Как минимум, — подумал Романов, — дожить до старости и сделать так, чтобы до нее дожила ваша прекрасная внучка, Алексей Дмитриевич». — Честно трудиться, создать свою семью и жить счастливой жизнью. В идеале — с вашей внучкой. Ирина и Алексей переглянулись. — Честно трудиться? — переспросил Алексей. — А кем? — Я приобрел кофейню в центре города. Буду заниматься ею. — О как. Ты же понимаешь, что уйдет куча сил, нервов и денег? Знали бы они, на что еще и в каком объеме уходят вышеуказанные ресурсы. — Безусловно. Но я этого хочу. Я не боюсь рисковать, денег и времени у меня предостаточно. — А где во всем этом Лара? Он не отводил взгляда от Араловых-старших, но на секунду перед глазами возник образ прекрасной, как весенний рассвет, девушки: она стояла в их квартире, держа в руках скрипку, и пыталась принять правильную стойку так, как учил ее он. Красивые темные волосы распущены и источают аромат яблок, на губах улыбка, в зеленых глазах — смех и любовь. Вот где она: с ним, в их доме, делит с ним радости и горечи, поверяет ему тайны, ужинает вместе с ним и спит в их постели, отнимая одеяло. — В роли главного цензора, критика и источника оптимизма, если коротко — моей женщины. Боковым зрением он уловил движение; глянув в сторону Лары, он столкнулся с ней взглядом, и ее глаза улыбались. Ирина и Алексей тоже переглянулись, и это явно был безмолвный диалог. Затем Алексей кивнул: — Неплохо, сынок. Вздрогнем? — Я бы лучше пропустил. Отвык от крепкого. Игорь и Саша попросили варенья, и Ирина пошла в погребок. Алексей Дмитриевич залпом опустошил рюмку, закусил и обратился к Борису: — Надо бы наколоть дров, да затопить печь и баньку. Займешься? — С удовольствием. Лара встала из-за стола: — Я помогу. — Щепочки таскать будешь? — заулыбался Игорь. — А чем не помощь? — отозвалась она, одарив его улыбкой. — А вы тут пока посплетничайте, обсудите нас за спиной. — Чтобы мы, да за спиной? — возмутился Сашка. — Да с радостью! Когда они вышли во двор, Лара заметила, поправляя кроксы: — Ты понравился деду. — Как ты это поняла? — Он попросил тебя затопить баню. Других не просил бы и щепок натаскать. — Интересное у вас посвящение в семью. — Нет, это так, небольшая привилегия. Посвящение будет, когда он всерьез с тобой запьет. Он улыбнулся и достал сигареты. — Будешь? — А то ж. Прикурив, они направились к дровянику. Не глядя на топор, Борис машинально взял его за рукоять. Мускулы плеча слегка напряглись, когда он поднял его над головой, и взгляд уже сам нашел точку, где бревно требовало удара. Без лишних мыслей - просто привычный, отработанный жест. Топор взлетел в воздух и с хрустом врезался в древесину. Полено развалилось пополам, и он на секунду замер, прицеливаясь. Удар — и снова треск. Ему всегда нравилось колоть дрова, обрушивая силу на дерево, с каждым разом ощущая, как уходит напряжение. Совсем скоро стало жарко. Борис остановился, протер лоб рукавом толстовки и уже собрался было снять ее, как увидел, что Лара сидит на большом валуне неподалеку — сухом, но все же холодном. Он цокнул и закатил глаза. Подойдя к Ларе, снял толстовку и протянул ей: — Подложи и больше не садись на холодное, пожалуйста. — Ценю твою галантность, но нет, не нужно. — Сокровище, я хочу видеть тебя здоровой, так что не усложняй мне задачу. — Ой, все. — Голос ее звучал нарочито недовольно, но на щеке заиграла ямочка от сдерживаемой улыбки. Он вернулся к работе. Кучка постепенно росла, росла и легкая усталость в мышцах — все-таки он давно всем этим не занимался. Лара какое-то время пристально его рассматривала, потом с заговорщицким видом подмигнула и заговорила: — Помнишь, я говорила тебе, что кое-куда устраиваюсь? — Да, драгоценная. Хочешь раскрыть тайну? — Пока что только тебе. Меня пригласили в колледж Росрезерва преподавать немецкий язык. От неожиданности он едва не выронил топор. Посмотрел на Лару, чтобы убедиться, не шутит ли она; судя по горящим глазам и явному злорадству, нет, она не шутила. — Серьезно? — Абсолютно. — И надолго? — До апреля, а там уже выйдет из декрета другая преподавательница. Что скажешь? Он улыбнулся и откинул расколотые полена в кучу. Можно не сомневаться, веселенькую жизнь она устроит младшему брату! — Будешь, значит, учить юных юристов немецкому языку? — протянул Романов, вонзив топор в чурбан и откидывая волосы со лба. — Неплохо. А как именно будет происходить обучение? Она задорно прикусила губу и подошла к нему. — Зависит от размера зарплаты и контингента. Если совсем уж плохо пойдет, будем обсуждать австрийского художника и то, как он неправильно использовал юриспруденцию. — Учитывая характер Саши, не удивлюсь, если развяжете Третью мировую. — А зачем бы еще мне туда, по-твоему, идти? — Вспомни Нюрнбергский процесс, родное сердце. — Ничего страшного, я выучу хороших юристов. Отмажемся. Романов на секунду представил ее стоящей в аудитории в строгом черном платье, на каблуках, с мелком в руке. И, признаться, ему этот образ понравился… и наверняка понравится другим. — Будь осторожна, — он заправил волосы ей за ухо, — среди этих хороших юристов может завестись ученик, готовый написать тебе не реферат, а любовное признание. — Юные юристы — это прекрасно, — промурлыкала она, обнимая и целуя его в подбородок. — Но меня заводят специалисты постарше. Ладно, пойдем в дом, надо еще остальным рассказать. Реакция домочадцев была просто восхитительна. Бабушка с дедушкой расхохотались до слез, Игорь закрыл лицо руками и долго трясся от беззвучного смеха. А Саша, услышав, что отныне сестра будет его «учить любить родной язык», подавился пивом, закашлялся и, отчаянно матерясь, выбежал из кухни. Лара, глядя на это, рассмеялась, да так, что у нее началась сильная икота. Все это было таким живым, таким настоящим! Смех, улыбки, отчаянные маты и причитания Саши, икота Лары, которая все усиливалась с каждым словом брата. Не до конца свой, не до конца отпустивший прошлое, в этом доме и среди этой семьи Борис чувствовал себя… дома? Как будто все вокруг, все эти разговоры, смех и шутки, создавали невидимый теплый плед, который, несмотря на все сомнения, согревал в нем что-то, что, казалось, замерзло безвозвратно. У него не было семьи, но вот он здесь, смеется и шутит над подростком, осознавшим, что вольная жизнь в колледже окончилась, чувствует, как дед хлопает его по спине, рыдая от смеха, и пытается угомонить икоту своей женщины, пока ее бабушка, утирая слезы, подает ей стакан воды. Спать легли поздно, после двух часов. Лежа в мягкой, вкусно пахнущей постели, он думал о том, что побывал в десятках городов, и когда-то даже лелеял мечту увидеть все мировые столицы… но в текущий момент не было места лучше, чем этот небольшой уютный коттедж, в котором жила настоящая семья. Эта семья была готова принять его в свои объятия; глядя на то, как Лара, причесав волосы и сплетя их в косу, ложится рядом — смущенная первой совместной ночевкой и потому слегка покрасневшая, — он в очередной раз подумал про себя, что все-таки бог на его стороне. Он не был того достоин, но получил то, о чем так долго мечтал. Разморенная баней и алкоголем, Лара уснула в его объятиях быстро, едва ее голова коснулась подушки. Он поцеловал ее в макушку, обнял крепче и тихо прошептал — скорее себе, чем ей: — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной.