Сквозь дым и тени

У Лары так сильно тряслись руки, что она ежесекундно боялась, как бы ей не выронить классный журнал, который она несла, прижимая к себе, пока шла по коридору. Было совсем тихо: пара уже началась, и в коридоре раздавался только стук каблуков ее туфель и исступленное, неумолимое биение сердца. Или ей кажется? «Нахуй я вообще вписалась? — в отчаянии думала она, встав перед дверью аудитории. — У меня педагогического опыта, как у апельсина! О чем я только думала, когда подписалась на эту авантюру?!». «Твое волнение — это нормально, — вспомнились ей слова Бориса, сказанные при прощании. — Ты носитель языка. У тебя педагогическое образование. Если эта ноша досталась тебе, значит, она тебе по плечу». Коротко вздохнув и поправив волосы, она быстро распахнула дверь и стремительной походкой вошла в аудиторию. На нее уставились сразу двадцать пар глаз, и среди них Лара сразу же нашла родные светло-зеленые — в них была гордость, поддержка и тепло. Их с братом взгляды пересеклись, и он слегка улыбнулся ей, подбадривая: «покажи им стиль, систр». Ларе показалось, что воздух стал вязким, и шагнуть дальше явно было труднее, чем пройти весь этот проклятый коридор. Студенты смотрели молча, кто-то с любопытством, кто-то — откровенно скучающе, но ей чудилось, что каждый взгляд прожигает ее насквозь, обнажая все сомнения. И только Сашка, милый, родной Сашка смотрел на нее, пытаясь взглядом передать поддержку. Она почувствовала, как снова захолонуло сердце, и на миг ей стало так страшно, что, казалось, она вот-вот убежит. «Покажи им стиль. Ты носитель языка, — истерично думала она, — ты педагог, ты чертова Лара Гессен!». Расправив плечи и делая вид, что уверена в каждом движении, она направилась к столу легкой походкой, ритмично цокая каблучками. Но пальцы все равно предательски сжимали обложку журнала так сильно, словно это была ее спасительная соломинка в помещении, полном чужих, непонимающих и незнакомых людей. Она раскрыла журналы, мельком глянула списки учеников и подняла глаза на детей. Второй курс. Три группы. Одиннадцать мальчишек, девять девочек. Должен быть еще двенадцатый парень, но тот на больничном. Девочки внимательно рассматривают ее одежду и макияж, мальчики под общим впечатлением от внешнего вида. Что же, возможно, если пойдет плохо, можно будет попытаться на этом сыграть. Но, учитывая авторитет брата, все может пойти как надо. — Доброе день, ребята. Меня зовут Лара Вернеровна Гессен. Как и ожидалось, одногруппники Саши с улыбкой поглядели на него, потом обратились к ней. — Здравствуйте, Лара Вернеровна, — хором ответили все присутствующие. — С этого дня и до апреля я буду преподавать у вас немецкий язык. — Она села за стол и притянула журнал поближе, посетовав на то, что забыла свои очки у Бориса. — Познакомимся? Перекличка заняла не очень много времени. Лара, идя с конца списка, честно старалась запомнить имя и лицо каждого ученика, но понимала, что так она мало кого запомнит, придется запоминать по ходу дела. Когда Алиева Рузанна, обозначив свое присутствие жестом и тихим: «здесь», опустила руку на парту, Лара, закончив отмечать студентов, откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. «Что, блять, мне делать дальше? — подумала она. — Как наладить с ними контакт? Почему я не догадалась спросить об этом у других преподов? Дурная, блять, все о Борисе думала. Молодец! Он теперь в Ярославле, а я сижу с детьми и пытаюсь держать лицо и остатки самомнения. Ладно, с чего я начинала уроки у малышей?». — Я всегда считала, что первые уроки нужно начинать, знакомясь и узнавая друг друга получше, — проговорила она, сияя улыбкой. — Давайте поболтаем. Есть здесь иногородние? Алиева, Рылков и Погодин подняли руки. Саша явно замялся: — Лара Вернеровна, а я кто? Что-то я растерялся. «Ты приемный» — едва не слетело у нее с языка, но Лара, прикусив губу, чтобы не улыбнуться, серьезно сказала: — Ты тоже иногородний, можешь поднимать руку. Откуда вы все приехали? — Вышний Волочек, — отозвался Погодин. — Кимры, — тихо сказала Алиева. — Осташков, — в унисон произнесли Рылков и Сашка. — Выходит, мы земляки, — улыбнулась Лара. — Хорошо. Здесь, получается, собрались юристы, программисты и монтажники. Прежде чем начать урок, я хочу понимать ваш уровень знания немецкого языка. Давайте будем сейчас честны. Те, кто действительно учил и хоть сколько-нибудь понимает язык, поднимите руки, пожалуйста. Девять из двадцати. Ну, могло быть и хуже. — Кто из вас действительно заинтересован в изучении? Лес рук. Лара сначала решила, что у нее от недосыпа в глазах двоится, но нет, ей не показалось. — Даже так? Любопытно. Аргументируете? — Я мечтаю переехать в Германию, — почти шепотом ответила Рузанна Алиева. — Я в «Wolfenstein» переиграл, — признался Рылков. — А я чисто чтобы флексить перед кентами, — фыркнул Погодин. Сашка улыбнулся: — А в меня уже отец плюется, мол, как это я родной язык не понимаю. — Вот не ври, — не выдержала Лара, — не плевался он ни разу. Всего-то в детдом хотел сдать. Она прижала руку к губам, сожалея о вырвавшейся неуместной шутке. Но было уже поздно. Все, включая Сашку, захохотали так, что Лара вполне серьезно испугалась, как бы не пришла директриса и не накостыляла за неподобающее поведение. Но, видя, как хохочут ее ученики, девушка вдруг ощутила, как спадает напряжение, а в атмосфере как будто зарождается… доверие? Контакт? — Ладно, посмеялись, и хватит. — Но ямочка на ее щеке так и играла. — Поговорим о ваших знаниях. Что вы помните из всего пройденного в школе? — Хайль Гитлер! — выкрикнул кто-то с задней парты. — Überhaupt nicht lustig, — отрезала Гессен, и голос ее прозвучал неожиданно жестко даже для нее самой. — Фамилия? — Курьин. — Еще одна подобная шутка, и будешь каждый урок наизусть пересказывать Маркса. С чувством, с толком, с расстановкой. Это, в общем-то, касается всех. Итак, я хочу понять, насколько вы владеете языком. — Она окинула класс взглядом и увидела, что у каждого на парте лежит учебник. Но тут же решила: первое занятие посвятят разговорам, на втором уже займутся упражнениями. — Начнем с простого. Каждый по очереди назовет свое имя по-немецки и на немецком же скажет, откуда он. Кто не помнит, нестрашно, я помогу. — Ich heiße Ruzanna, — первой рискнула Алиева, запнувшись, но справившись. — Ich komme aus Kimry. «Тихоня. Застенчивая. Явно аутсайдер, — мелькнуло в голове у Лары. — Хм… будет интересно за ней понаблюдать». — Sehr gut. Следующий? Рылков ухмыльнулся и отчеканил: — Ich heiße Dima Rylkov, ich komme aus Ostashkov, ich bin achtzehn Jahre alt. Что примечательно, произношение у него было более чем хорошее. Лара, слушая его, мгновенно уловила легкую картавость, звучавшую так естественно, словно Дима сам по себе был картавым, но Лара уже знала — у него такого дефекта речи нет. Кто-то с ним усердно занимался, показывал, и это был либо носитель, либо отменный педагог. Но кто? — Угу, только не «Дима», а Dmitrij. — Jawohl, mein Herr, — фыркнул Рылков. — Завтра пересказываешь первую главу «Капитала», — сладко улыбнулась ему Гессен под общий хохот. — Следующий? Смех, переглядывания. Атмосфера становилась легче, а Лара — увереннее. Очередь дошла до Саши, и он, незаметно подмигнув сестре, выдал: — Ich bin Alexander, aber meine Schwester ruft mich nur an, wenn sie jemanden anschreien muss. «Мелкий пидор, — внутренне хохоча, подумала Лара. — Ну, хоть произношение приемлемое…». — Sehr gut, Alexander, — с холодной важностью произнесла она, но уголки губ предательски дрогнули. — Weiter. Один за другим студенты стали называть свои имена, кто-то запинаясь, кто-то с вызовом. Кто-то пытался подшутить, подколоть, но это было не обидно, скорее, это были попытки разрядить атмосферу. Лара то поправляла произношение или грамматику, то поддерживала коротким «gut», и постепенно, удивляясь, делала вывод: они не боятся ее. Скорее наоборот — приняли? И ждут, что она скажет дальше. Когда последняя девчонка смущенно выдавила из себя «Ich heiße Kristina», Лара закрыла журнал и, чуть наклонившись вперед, посмотрела на всех: — Вы меня порадовали. Честно говоря, идя сюда, я думала, что кроме «Хенде хох!» ничего не услышу. Снова смех. — У меня слишком мало времени, чтобы действительно выучить вас. Но кое-какие основы мы с вами все же усвоим и закрепим. Сейчас я хочу, чтобы вы пробовали общаться, пусть даже и с ошибками. Даже если вы знаете только два слова — используйте их. Чем больше вы говорите, тем быстрее учитесь. — А если не знаем ничего, кроме «Хайль Гитлер»? — Курьин, — резко встрял Рылков, — ты не дох… не слишком ли сегодня остроумный? Тот нагло улыбнулся, и Лара поняла: с этим будут проблемы. — А че? — Смотри не подавись своими шуточками, — мрачно предостерег его Саша. — На перемене я тебе их засуну в одно место, которое на немецком называется… — Гессен! — рявкнула Лара. Смех снова прокатился по аудитории. Смеялись все, даже Рузанна Алиева, самый тихий человек в этом островке юного раздолбайства. И Лара Гессен, глядя на них, с внезапным облегчением осознала: с этими точно справится. Рылков поднял руку: — Лара Вернеровна, нам Саша сказал, что вы фанатеете от Рамштайн. — Ramm-stein, — поправила она его произношение и кивнула. — Есть такое. Что он еще вам наговорил? — Что вы очень красивая. Не спиз… не соврал. Лара польщенно улыбнулась. — Спасибо. А почему спросил про музыкальный вкус? — Да я тут пробовал преисполниться любовью к немецкому через одну интересную песню… «Только бы не «Pussy», иначе я тут со стыда сгорю». — Какую же? — «Diamant». Я вообще ее не понял. Только Лара собралась ответить, как Рузанна неуверенно подняла руку, и Гессен с радостью кивнула ей. Девочка, глядя перед собой, негромко произнесла: — Это песня об одержимой любви к женщине, которая не может ответить взаимностью, потому что она — камень, бесчувственное и безжизненное существо. «Ну, моя, — довольно отметила Лара. — У меня теперь есть любимчик!». И тут у нее в голове появилась одна интересная идея… — Ausgezeichnet, Ruzanna! — радостно и с восхищением воскликнула она. — Ты попала в суть. Слушаешь Rammstein? Щеки девочки смущенно порозовели. — Нет, они слишком для меня громкие. Просто мне очень нравится эта песня. Она такая красивая, в ней столько любви и тоски. Саша обернулся и пристально посмотрел на Рузанну так, словно впервые ее разглядел… или что-то в ней. Впрочем, подумалось наблюдавшей за этим Ларе, быть может, так оно и было? Во взгляде брата не было ни насмешки, ни иронии, только неподдельный интерес с оттенком зарождающегося уважения. Рузанна, поймав его взор, тут же смущенно опустила голову. Да, это почти наверняка аутсайдер, с грустью признала Лара. — Отлично, — с энтузиазмом произнесла она. — Значит, сегодня мы не только будем говорить по-немецки, но и обсуждать смыслы песен. Если хорошо поработаете, я спою для вас в конце второго урока. Идет? Она давно не пела для кого-то, и потому в обратившихся к ней глазах Сашки было удивление, но радостное — он любил послушать, как она поет, с самого детства. Другие дети одобрительно загалдели. Дима Рылков тут же поднял руку, Коля Погодин и Сашка переглянулись, а остальные, вдохновленные примером Рузанны, тоже оживились. Лара внутренне улыбнулась: «Кажется, оно». Кристина Михайлова, оказывается, обожала кататься на машине своего парня под «Du Hast». Лара не стала говорить ей, что эта песня о страхе обязательств перед любимым человеком, только отметила ее вкус и продолжила слушать остальных. Отец Лизы Барановой был фанатом «Emigrate», а Игорь Вертолетов порадовал рассказом о том, как его старший брат, попав на концерт группы в Москве несколько лет назад, всю ночь напролет пил с Паулем Ландерсом. Саша, откинувшись на спинку стула, с мечтательным видом смотрел на потолок. Лара первое время была уверена, что он вот-вот скажет что-то вроде: «Это все хуйня, я вот был на их концертах, а мой дед по молодости тусил с Рихардом в Шверине». Этим фактом в свое время любила похвастаться и она сама. Но почему-то брат молчал. Первый урок и большая часть второго прошли в обсуждениях и спорах. Лара понемногу узнавала своих подопечных, отмечала повадки и поведение каждого, предполагала, с кем будет просто, с кем — тяжело. Сердце ее успокоилось. Она с ними сладила… пока что. Не факт, что дальше будет проще, но хоть какой-то контакт она установила. Маленькая педагогическая победа. Когда до звонка оставалось совсем немного, она отправила брата за гитарой. Тот вернулся быстро, сказал, что одолжил ее в соседней аудитории номер двести шестнадцать, но препод попросил, чтобы гитару Лара возвращала сама. У Лары тревожно засосало под ложечкой: все-таки она поторопилась со своим обещанием. Нужно было как-то подготовиться к первому выступлению на публике, а не так, сразу раздавать обещания. Но волнение постепенно сменялось тихим азартом: она любила музыку и любила послушать, как поет, а сейчас это был шанс поделиться чем-то своим. — Разумеется, петь я буду на немецком, — улыбнулась она, настраивая гитару. — Между нами говоря, я помню аккорды только одной песни, и это «Klavier». Готовы? Первый аккорд прозвучал мягко, струны окутали аудиторию теплым, обволакивающим звуком. Лара опустила глаза, перебирая струны, и запела — негромко, но уверенно, стараясь передать всю тоску и красоту песни. Это был исключительно приятный момент — ей редко удавалось поделиться с кем-то новым своей любовью к этим шестерым людям, которые не просто создавали музыку — они накладывали на каждую строку боль, высвобождая ее. Даже самые шумные ребята, включая Курьина, Рылкова и Погодина, притихли. Рузанна сидела с широко раскрытыми глазами, почти не смея пошевелиться, словно боясь нарушить хрупкое волшебство момента. Саша, маслившийся улыбкой, слушал сестру с закрытыми глазами — она знала, что он унесся воспоминаниями в свое детство, когда сестра напевала ему вместо колыбельных песни раммов или битлов. Ему нравилось, ложась спать, слушать, как старшая сестра убаюкивающим сопрано пела ему свои любимые песни. Наверное, он и сейчас воображает, будто все повторяется, кто его знает? С каждым куплетом Лара чувствовала, как растет уверенность, как уходят сомнения. Она замечала, что ребята слушают не просто слова, а эмоции, которые она вкладывает. Когда прозвучал последний аккорд, в классе воцарилась тишина — такая, что Лара могла слышать собственное сердцебиение. И только потом раздались мягкие, но искренние аплодисменты Рузанны. За ними подтянулись другие, и вот все аплодируют, овациями заглушив звонок. Лара улыбнулась, поднялась со стула и поклонилась детям. Затем, подражая Брайану Мэю, приподняла гитару, держа за гриф, тем самым отдавая честь слушателям. Музыка нашла путь к их сердцам. «Rammstein, — подумала Лара. — Connecting people». Она решила в честь первого знакомства не ставить отметок и не задавать им домашки. Благодарные и радостные, дети гурьбой стали выходить из класса. Гессен молча провожала их взглядом, пока не увидела Рылкова. — Дима, можно тебя? Мальчик остановился, обернулся, затем подошел к ней. — Да, Лара Вернеровна? — У тебя хорошее произношение. Кто учил тебя немецкому, когда ты был в школе? Он гордо улыбнулся: — Вера Ивановна Шаркова. Это моя бабушка. На сердце у нее стало тепло и легко. Вера Ивановна! Строгая, хоть и добрая женщина, божественный специалист и знаток языка. Лара, несмотря на свое знание языка и корни, когда-то порядком с ней намучилась, но теперь вспоминала об этой женщине едва ли не с любовью. — Она учила и меня. Ты с ней часто общаешься? Как она живет? Работает еще? — Нет, ушла на пенсию. Живет хорошо. — Все так же много собак? — спросила она с лукавой улыбкой, ощущая ностальгию. — Ага. В гости даже не зайти, они чужаков не любят. — Когда в следующий раз выйдешь с ней на связь, пожалуйста, передай ей от меня огромный привет и благодарность. — Сделаю. Могу идти? — Конечно. Мальчик, одарив ее на прощание улыбкой, отправился на следующую пару. Лара немного посидела в тишине, окончательно отпуская напряжение, затем, спохватившись, схватила гитару и журналы и торопливо вышла из класса. Едва распахнув дверь, она врезалась во что-то высокое, мягкое и темное, вкусно пахнущее «Эгоистом». Журналы едва не вылетели у нее из рук, но мужчина вовремя их перехватил и теперь держал в руках. Лара подняла на него взгляд. Ясные голубые глаза, кажущиеся сонными, но неприятно пронзительные. Аккуратно зачесанные назад черные, как вороново крыло, волосы открывали высокий лоб. Умное и красивое, но бесконечно холодное и даже циничное лицо с широкими острыми скулами, чуть смуглое. Он улыбался ей, но в этой улыбке Лара не ощущала искренности, только вежливость. Ему на вид было лет двадцать семь, не больше. — Доброе утро, — произнес он своим красивым звучным баритоном. — Лара Вернеровна, правильно понимаю? — Здравствуйте. Да. А вы..? — Малколм Синнер, преподаватель английского языка и психологии. Рад знакомству. Так вот о ком говорил Герка. Лара окинула его взглядом и подумала, что, возможно, друг был прав, говоря, что Синнер «сасный». Но на ее взгляд, никакой выдающейся красоты в этом человеке не было. — Я ждал, когда же вы принесете гитару, — тем временем продолжил Синнер. — Но вас все не было, и я решил зайти и справиться, все ли хорошо. Все-таки первое занятие, да еще и с подростками — это испытание для начинающего педагога. — Благодарю, все отлично. — Она передала ему гитару. — Спасибо, что поделились. — О, пустяки. Вы очень красиво поете, Лара Вернеровна. — Вы слушали? — Мне было любопытно. Стены здесь тонкие, так что я многое услышал. Надо сказать, что занятие было весьма… непрофессионально проведено. Но, думаю, вы в первую очередь хотели наладить контакт с детьми, и у вас это получилось, вне всяких сомнений. Снимаю шляпу. Гессен отвела глаза. Малколм был прав, с профессиональной точки зрения она действительно плохо провела эту пару. Но она изначально не собиралась с первой же минуты закидывать детей упражнениями. — Благодарю, Малколм… как вас звать по батюшке? — Просто Малек. Я бы предложил перейти на «ты». У нас не столь большая разница в возрасте, чтобы блюсти все эти ненужные формальности. — Хорошо. Спасибо, Малек. Не подскажешь, где учительская? Мне нужно сдать журналы. — С радостью. Мне в ту же сторону, идем. Они направились вглубь коридора, туда, где, как помнила Лара, была вторая лестница, но уже ведущая наверх. Та, по которой она попала сюда, доходила только до третьего этажа. Она была здесь всего однажды, когда приводила брата на линейку первого сентября. Была большая перемена, учеников в коридоре было немного; в большинстве своем все либо ушли в столовую, либо на перекур, либо перекусывали, сидя в аудиториях. Те из студентов, что попадались, не обращали на них особого внимания, но студентки пристально и с восхищением посматривали на Малека и непременно здоровались, одаряя его улыбками. А он популярен у студенточек. Странно… хотя, наверное, ее понимание мужской красоты чем-то отличается от их представления о ней же, подумала Лара. В теории она преклонялась перед красотой и обаянием, но, видя это в Малеке, девушка не ощутила ни интереса, ни восхищения. — Позволишь вопрос? — поинтересовался Синнер, ведя ее направо по коридору. — М? — Как ты здесь оказалась? Насколько я знаю, ты никогда не работала в школе. — Понятия не имею. Директор пару недель назад вышла на меня сама, попросила поработать, пока не выйдет с декрета другой препод. Я не то чтобы горела желанием, но почему бы и нет? Да и нужно же хоть кому-то учить детей. — Занимательно. Не знаешь, кто подбросил эту идею? — Нет. А ты? — Я бы не спрашивал. Вот мы и пришли. Они остановились возле двери в учительскую. Малек, улыбаясь, встал напротив нее, отдал ей классные журналы и поудобнее перехватил гитару. — Спасибо, Малек. — Ну, что ты, не стоит. Молодые педагоги должны держаться вместе. А иначе им не выжить среди этих акул в педагогических водах. Съедят или утопят. — Он подмигнул ей. — Не буду более занимать твое время. Удачи, Лара. И хорошего тебе дня. — И тебе. Пока. Он приоткрыл для нее дверь, и девушка, прижимая журналы к себе, юркнула в комнату. На душе у нее было светло: самое первое и потому самое страшное занятие было позади, теперь дышалось намного легче.