Сквозь дым и тени

В музее книги не оказалось. Дмитрий, постояв возле здания, недовольно поцокал и повздыхал, затем, уточнив у Бориса, уверен ли тот в своих ощущениях, развернул машину и поехал обратно в отель. Сидя на переднем пассажирском, Романов тихо мучился: помимо связи с книгой, обострились и другие чувства. Его снедала острая необходимость оказаться в Торжке, увидеть Лару; что устыдило, многократно усилилось и физическое влечение к ней. Тоска по Роткову и Любе, которую он уже успел запрятать глубоко в душе, казалось, взыграла с новой силой. Раздражение от присутствия Дмитрия, злость на невозможность отказаться от миссии грызли его, и Романов чувствовал: если в ближайшее время не окажется один, он точно слетит с катушек. С одной стороны, размышлял Борис, глядя в окно, ему бы стоило обрадоваться — последнее дело, а после уже ничто, кроме денежных переводов на счет Дмитрия, не будет напоминать ему об Ордене. С другой — ему предстоят долгие дни поисков мощного артефакта, и все это время он будет под веществами. Бориса не пугала ломка, которая, как он догадывался, будет куда мучительнее, чем говорил Дмитрий. Его пугала охота за книгой. Он никогда не интересовался ею сверх того, что ему рассказывала Люба, и его знания ограничивались лишь общими чертами: древняя, могущественная, когда-то была украдена дедом, затем возвращена в Орден. А теперь, узнав, что это за книга, услышав о том, что за ней уже идет охота со стороны не самых благожелательных людей, Борис Романов осознал: ситуация куда серьезнее, чем он мог бы предположить. Он понимал: если они доберутся до книги раньше, чем Орден, хорошего ждать не придется. Мир погибнет, и нет никакой гарантии того, что Лару и Любу удастся спасти. Эта мысль била в самое сердце, заставляла мучиться от осознания собственного бессилия: он может не успеть, не сберечь. Было холодно, безумно страшно и больно понимать: жизни всех его любимых и знакомых зависят от того, насколько хороши меры безопасности, принятые Орденом, и их навыки. Дмитрий был удивительно молчалив — возможно, осознавал, что Бориса не стоит донимать, пока тот находится под воздействием стимулятора. Он вел машину с совершенно невозмутимым видом, и за все это время от него не было ни слова — только в самом начале он справился о самочувствии спутника; уже в самом конце, паркуясь у отеля, он посоветовал Романову попытаться поспать или хотя бы заняться чем-то, что отвлечет его от гнетущих мыслей. Затем, попрощавшись с ним в фойе, Дмитрий ушел к себе. Уснуть Романов не смог. До трех часов ночи Борис то мерил номер шагами, то курил, то пытался посмотреть какой-нибудь фильм; в конце концов он сдался, рухнул в кровать, и, сцепив руки за затылком, стал глядеть в потолок. Ужасно хотелось поговорить с Ларой — он знал, что сегодня она будет плохо спать из-за напряжения прошедшего дня. Но все же он взял себя в руки: стресс стрессом, а ночные разговоры — не дело. Они проговорят до самого утра, а Ларе ведь нужно придерживаться нового режима. Так что, лежа в постели, Борис прибегнул к верному способу успокоения — стал тихо напевать себе под нос «Hey, Jude», вспоминая что-то родное и теплое: Лара, Люба, дом, дедов сад. Сам того не заметив, мужчина уснул. Дмитрий разбудил его, когда не пробило и семи утра. Страдая от головной боли и злости, граничащей с яростью, Борис принял еще одну дозу стимулятора, и вскоре мужчины отправились сначала на окраину Ярославля, где жила дочь последнего Хранителя. Книги не было и там — подъезжая к месту, Борис ничего, кроме пустоты и желания лечь спать, не ощутил. Тяжело вздохнув, Дмитрий принялся колесить по городу — видимо, надеялся таким способом отыскать место, где спрятано искомое. Проехав мимо Успенского собора, Дмитрий вдруг сдержанно поинтересовался: — Как ваше самочувствие, Борис Александрович? — Бывало и лучше. — Если желаете, можете закурить. Я заметил, что никотин немного, но успокаивает вас. Пепельница в подстаканнике. Слова прозвучали сухо, но взгляд Дмитрия на миг задержался на руках Бориса — он отметил их дрожь, словно врач — симптом. Дважды повторять не пришлось: Борис прикурил с жадностью, но без удовольствия, лишь бы занять рот и руки. Дым резал горло, а в груди копилась тошнотворная тяжесть. Тело немилосердно ломило из-за погоды, сопротивления шокированного снадобьем организма и недосыпа. Звук мотора навязчиво ревел в ушах, во рту ощущался привкус железа и вишни, и впервые вишня вызвала в нем отвращение. Дмитрий тем временем проговорил: — Мне всегда было любопытно, что ощущают люди, испытавшие на себе действие данного… средства. Поделитесь? На отговорки и скрытность сил не было. — Что именно вам интересно? — Борис с трудом удерживался от того, чтобы не вцепиться пальцами в волосы. — Физически я ощущаю головную боль и желание лечь спать. — А мысленно? — Тоскую и страшусь. — Как содержательно, — хмыкнул куратор, куда-то сворачивая. Создавалось впечатление, будто он ехал по давно знакомому маршруту, хотя Борис не имел ни малейшего представления, куда их занесло. — О чем тоскуете, чего боитесь? — По Ларе, Любе, дому, — раздраженно отрезал Борис. — Меня ужасает мысль о том, что они могут умереть, если мы упустим книгу. На этом все, я надеюсь? — Мы не упустим книгу, — мягко возразил Дмитрий, не обратив внимания на резкость собеседника. — Поверьте, я знаю, о чем говорю. Что касается смерти ваших близких… не знаю, в курсе ли вы, но все люди смертны. Мы пришли в этот мир умирать, Борис Александрович. — В жизни бы не догадался, не скажи вы мне об этом. — Люблю привносить знания. Мне понятен ваш страх потерять любимых людей, хоть я и чужд этому. — Дмитрий помолчал, потом произнес с явной неохотой: — Если все действительно закончится плохо, нам всем будет лучше умереть сразу, чем жить после. Бориса будто оглушили. Слова зазвенели в ушах, болезненным эхом отдавались в голове и сердце. На мгновение ему показалось, что машина поехала в пустоту, что вокруг нет ни улиц, ни домов, только серое ничто. Что значит «лучше умереть»? Каким образом смерть может быть милостью? Он уставился в лобовое стекло, не в силах даже моргнуть. Затем страх, липкий и ледяной, проскользнул в сердце. Все чувства, обостренные стимулятором, смешались, и превалировал шок: как будто его ударили чем-то тяжелым, и теперь он не знал, как дышать. — «После»? — Да. К сожалению, я не имею права распространяться. Мое начальство весьма щепетильно в вопросах сохранения наших тайн, а у меня нет желания удовлетворять ваше любопытство ценой собственной жизни. Просто знайте: вам и вашим близким стоит бояться не смерти, а того, каким будет мир после Апокалипсиса. Ощущая прилив животного ужаса, Борис отвел взгляд к окну и тихо спросил: — Какова вероятность того, что он случится? — Если мы найдем книгу раньше врага — практически нулевая. Конечно, придется внести корректировки в правила ее хранения, но я уверен, что в конечном итоге небо еще долго будет мирным. — В последнем Хранителе вы тоже были уверены? — Категорически нет. Я был решительно против присвоения этого статуса ныне покойному. Но, к сожалению, меня никто не услышал. — Ваша система основана на людях. Это само по себе предполагает погрешности. — Тем не менее, — очаровательно улыбнулся Дмитрий, — статистика у нас не самая плохая. А на бумагах все и вовсе радужно. — Вы отвратительно циничны. — Поживите с мое — еще не таких высот достигнете. Вы бы удивились, узнав, насколько здравый цинизм практичнее эмоций. — Да ну? — Да. Вы решили жить сердцем, и это смело, даже красиво. Я, пожалуй, даже уважаю вас за подобную отвагу, в такой-то ситуации. И все же вы молоды, неопытны, импульсивны. Живете так, будто последствий не существует. Взять хотя бы Лару Вернеровну: если бы вы подумали дважды, культ никогда бы не обратил на нее внимания. А теперь она им более чем интересна. Каждое слово будто скребло по мозгу: надежда стала призрачно-далекой сказкой, а эмоции — жалкой слабостью. В самом деле, о чем он вообще думал, когда решил сблизиться с Ларой? Почему не задумался о последствиях? — Вывод напрашивается сам собой. Учитывая ваш личный и семейный опыт, вам стоит помнить поговорку «семь раз отмерь, один раз отрежь». Мы, конечно, обеспечим ей долгую и здоровую жизнь… но в следующий раз лучше думайте головой, а не сердцем, Борис Александрович. В дальнейшем будущем у нас уже не будет охоты тратить ресурсы на защиту неинтересных нам людей. Дмитрий был прав, спорить смысла не имело. Борис молча сжал сигарету, ощущая, как его разрывает от непосильной вины и горечи. Будучи обостренными, эти чувства, казалось, уничтожали его изнутри, и Романов ужасался сам себе: как можно было оказаться настолько недалеким, чтобы во имя привязанности к женщине, хоть и безусловно достойной, поставить на карту ее же жизнь? Что было бы, не согласись Орден на сделку? Он не раз вынужден бывал наблюдать искромсанные, изуродованные тела жертв культа, и, стоило ему представить, что культ сделал бы с Ларой, как Бориса замутило. «Я едва ее не погубил, — в отчаянии подумал он, прикрыв глаза и прижавшись виском к холодному стеклу. — Великий боже, что на меня тогда нашло? Почему я так легко поверил, что культ меня отпустит и даст жить своей жизнью?». Лицо Дмитрия, бледное и чуть усталое, оставалось насмешливо-благожелательным, но голос его был ровен и холоден. Он не давал надежд и пустых обещаний и потому был внезапно утешителен. — Наблюдая за вами, я часто ловил себя на мысли, что совсем не понимаю вашего поведения. Сердечность — это похвально, но в Ордене ею руководствуются не слишком часто. Но довольно, Борис Александрович, не мучайте себя. Вы не первый, кто совершает такие ошибки. И не последний. Он сделал паузу, коротко усмехнулся и добавил уже мягче: — Вы не глупы. Вы сделали то, чего стоило ожидать от человека, попавшего в вашу ситуацию — вы искали привязанность и нашли ее, пусть и весьма неосмотрительно. Но это не делает вас идиотом, вы просто стали уязвимы. Разница принципиальна. Однако в вашей ситуации это все равно был серьезный промах. Чувствуя, как голову разрывает от бессонной ночи, мыслей и усилившихся эмоций, Борис приоткрыл глаза и покосился на куратора. Этот разговор продолжать не хотелось. — Что дальше? — спросил он. — В городе книги нет. Я не чувствую вообще ничего. — Уверены? — Да. — Что же. Мы едем в Рыбинск, — сухо произнес куратор. — Там у меня есть на примете одно место. Мы посмотрим его, а затем пройдем по списку — старые склады, заброшенные часовни, несколько усадеб. И не думайте, что это прогулки на свежем воздухе: где-то придется лезть в подпол, где-то — копать землю, где-то — сохранять самообладание под давлением. И слушайте меня внимательно: пока мы не найдем книгу, вы никому не звоните и не пишете. Ни одной лишней эмоции и мысли, только и исключительно книга. Если нужно, можете прямо сейчас сообщить близким, что какое-то время не будете выходить на связь. — Я уже это сделал. На минуту в машине воцарилось молчание двух людей, привыкших к разным трагедиям, затем Дмитрий протянул руку в карман и вынул пачку сигарет. Поднес ко рту, выцепил зубами одну, с наслаждением прикурил и продолжил: — Порядок у нас такой: едем в Рыбинск, дожидаемся темноты и начинаем поиски. Весьма скверно, что вы не спали эту ночь. Вас будут мучить головные боли, это может помешать. Вам необходимо прислушиваться к себе, ловить малейшие импульсы в теле. — Я справлюсь, — ответил Борис, заставив голос звучать ровно. — С каких пор вы курите? — С тех пор, как стал курировать работу одного очень неосмотрительного юноши, — улыбнулся Дмитрий, вызвав у собеседника кривую усмешку. Внутри у Романова все рвалось, но решимость стальной нитью пробежала по измученному телу. Он протер ладонью лицо, вздохнул и обратил взгляд в окно. Над ними висело серое, приземистое утро; они уже выезжали из Ярославля, и красоты города сменялись безликостью трассы. Дорога в Рыбинск для Бориса была медленным умиранием: каждое воспоминание, каждая мысль, каждая эмоция были новыми витками петли, затягивающейся у него на горле. Трасса тянулась бесконечной серой лентой, а в сознании словно разлеталось на миллионы острых осколков что-то большое, но полое внутри, и осколки эти мучили, вонзаясь в измученную плоть. Эмоции ощущались так, словно с тела содрали кожу, и теперь каждая пылинка, осевшая на кровоточащую плоть, была сущей мукой. Борис ловил себя на том, что каждую минуту вспоминает Лару — так ясно, будто видел, как она поправляет волосы, улыбается, играя ямочкой на щеке. Но вместе с этим видением всегда приходила вторая картинка: Лара в руках культа, сломленная, уничтоженная, окровавленная и умирающая. Влечение к ней стало болезненным: оно не приносило радости, а жгло изнутри, превращалось в потребность немедленно оказаться рядом, иначе он задохнется. Мысли о Любе били по-другому. Борис видел ее добрые глаза, слышал родной голос и ощущал ту же тревогу, что и в детстве, когда боялся потерять кого-то близкого навсегда. Теперь эта тревога усилилась: он знал, что любая его ошибка может стоить жизни двум самым дорогим женщинам. И в груди появилось ощущение дыры, которую ничем не закрыть. Страх сидел глубоко, как испуганный зверек, забившийся в свою норку. Сначала он думал, что боится умереть сам, но вскоре понял — нет, его больше страшит то, что он не сможет уберечь, что настанет день, когда Лары и Любы не станет. И чем дольше, тем сильнее становилось чувство, будто время уходит, а он ничего не делает. Безысходность же висела над ним глухим колоколом. Он чувствовал: они все катятся к финалу, которого все равно не избежать. Можно дергаться, можно кричать, но итога было не избежать. И вот эта неотвратимость смерти, которая витала в воздухе, делала его пальцы ледяными и заставляла все чаще прижиматься виском к стеклу, словно в надежде хоть так найти прохладу и успокоение. А рядом сидел Дмитрий — ровный, собранный, насмешливо-благожелательный, тихо подпевающий лившейся из магнитолы песенке. Его спокойствие только усиливало муки: рядом с человеком, который все знает и все контролирует, его собственные страхи казались Борису детскими, глупыми, ничтожными. Но от этого они не становились слабее. Он привык считать себя человеком сильным, по-своему мудрым, сдержанным и выдержанным, и в данной ситуации самомнение здорово страдало. Впрочем, задетая самооценка была далеко не первой проблемой в списке того, что угнетало Бориса Романова, напичканного стимулятором и измученного осознанием серьезной опасности, с которой сам он ничего не мог сделать — приходилось полагаться на силы Ордена. Он незаметно для самого себя задремал. Дмитрий, заметив это, тут же перестал петь и выключил магнитолу. В полудреме Борис видел себя со стороны — он бродил по заснеженной тайге с оружием в руках, выслеживая дичь. А ведь он давно не охотился… Он шел по следу зверя, но тот все ускользал. Иногда впереди мелькали тени: то ли олень, то ли лисица, то ли какая-то птица с огромными крыльями. Он ускорял шаг, но дичь всегда оставалась на полшага дальше. И вдруг деревья начали меняться. Их стволы становились темнее, выше, тянулись к небу, и казалось, что их вершины срастаются в сплошной свод. Чем дальше он шел, тем глуше и темнее становился лес, и тишина давила на уши. В какой-то момент Борис понял, что идет не за зверем, а за самим собой. В просвете между деревьями мелькнула знакомая фигура, одетая в отцовское бежевое пальто с меховым воротом. Фигура двигалась так же, как он сам, но быстрее, увереннее, будто знала дорогу лучше, чем он. Борис хотел окликнуть своего двойника, но горло сдавило, и он продолжил гнаться молча. Внезапно лес расступился. Перед ним открылась широкая поляна, где трава росла слишком высоко, а небо было цвета свинца. «Но ведь в лесу был снег, — тупо подумал Романов. — Я шел по сугробам». Его двойник прошел эту поляну, не оглядываясь, и Борис спешил за ним, но догнать никак не мог. Внезапно, словно из-под земли, появился большой, старый дом; двойник остановился и обернулся, наконец, к нему. Романов ужаснулся, глядя на него: одну половину лица изуродовало странными черными прожилками, на месте левого глаза была пустота, черная и страшная. Здоровый глаз был не привычного голубого цвета — он сиял кроваво-красным. Борис поднял ствол, готовясь выстрелить, и вдруг понял, что в руках его двойника вовсе не дробовик, а что-то другое: тяжелый темный предмет, напоминающий книгу. Он хотел рассмотреть ее внимательнее, но тут вдруг трава со стороны зашуршала, и между стеблей показались десятки глаз — нечеловеческих, непонятных. Они смотрели пристально, выжидающе. Ни один из них не двигался, но слышался шепот — невнятный и потому пугающий. А потом раздался выстрел. Гул раскатился по полю, и он проснулся, вздрогнув. Первую секунду казалось, что дым от пороха все еще стоит в воздухе, но это был дым сигареты, которую курил Дмитрий. Сердце колотилось так, будто выстрел прогремел в реальности. Горло сжало, дыхание сбилось, и он ощутил прилив адреналина — острый, почти болезненный, как удар током. Внутри что-то дрогнуло, и неясная, но мучительная жажда обрушилась на него, но хотел он не пить. Книга. Ему нужна была книга. Он знал: она где-то рядом. Не в самом городе, им не нужно въезжать в Рыбинск, она где-то поблизости. Едва Борис подумал об этом, как его сознание с поразительной быстротой прояснилось, и, хотя физические муки и обострившаяся тревога и тоска никуда не ушли, стало намного легче. — Кошмар приснился? — участливо вопросил Дмитрий. Романов, не обращая внимания на скрытую ехидцу в голосе куратора, возбужденно заговорил: — Я охотился. Шел по лесу, вышел к поляне. Там был дом — старый и странный, будто выросший посреди травы. Я видел книгу там. Есть здесь такие места? Книга точно не в городе. Дмитрий внезапно свернул на обочину и остановил машину. — Обождите, — спокойно сказал он и, обернувшись, протянул руку назад, к заднему сидению, где лежала внушительных размеров черная папка, забитая бумагами. Мужчина достал из папки тонкий свиток и аккуратно развернул его на коленях. Борис сразу отметил про себя: это явно была не обычная карта вроде тех, что висят в кабинетах или школах. Линии и символы, точные и словно составленные вручную, намекали на то, что карта создавалась специально для Ордена. Каждая деревня, каждый брод, каждый водоем были отмечены с поразительной точностью. — Смотрите, — проговорил Дмитрий, — это окрестности Рыбинска. Я пометил все подозрительные объекты: старые усадьбы, заброшенные охотничьи домики, часовни. Почти каждый квадратный метр карты проверен. Борис не мог оторвать глаз от чертежей, и сердце снова забилось с нечеловеческой скоростью. Внутри рвалась жадная тяга: каждое дерево на карте, каждая поляна на ее поверхности — потенциальное место, где была книга. Сон придал этим линиям почти осязаемую плотность. — Я не знал, что бывают такие сны. — Бывают, отчего же, — коротко кивнул Дмитрий, аккуратно водя пальцем по карте. — Есть несколько вариантов. Я предлагаю начать с этого сектора. Прямо здесь, на окраине, три старых усадьбы и охотничья избушка. — Разве такую вещь могли оставить в заброшенном доме? Куратор бросил на него короткий взгляд: — С чего вы взяли, что именно эти дома заброшены? — Это не так? — Разумеется, нет. Они так или иначе связаны с нашей скромной конторой. А мы о таких местах никогда не забываем и защищаем от визитов нежелательных гостей. Последний Хранитель был личностью… эксцентричной. С него могло статься спрятать книгу в одном из этих домов. Вероятно, он рассчитывал на старый добрый принцип: «если хочешь что-то спрятать, положи на видное место». Борис почувствовал, как прилив адреналина пробежал по всему телу. Жажда, тревога и почти болезненное желание найти книгу переплелись с понимаем, что сон был не просто образом — это была подсказка. — Нам нужно идти туда пешком? — спросил он сдержанно, пытаясь взять себя в руки. — Съедем с трассы, оставим машину на лесной дороге, затем — да, дальше своим ходом. И ни одного лишнего шага. Будем наблюдать, фиксировать, действовать только по необходимости. — Тогда вперед. Дмитрий свернул карту, аккуратно положил ее в свою сумку и завел мотор. Машина медленно двинулась в сторону первого отмеченного сектора, где их ожидал лес, поляна и старый дом.