Сквозь дым и тени

Они пробирались сквозь лес меньше получаса, хотя Борису казалось, что прошла целая вечность. Тяга к книге давила на сознание, отодвинув на второй план вообще все — миссию, Дмитрия, безопасность мира, Лару, Любу, Ротков. Это все не казалось неважным — этого вообще не было в мыслях. Им овладела тоскливая, беспокойная мания, но она же и вела его к книге. Она ждала. Она звала. Липко, неотступно и исступленно. Дмитрий негромко напевал себе под нос — настроение у него явно было замечательное, и при этом он все же выглядел серьезным, сосредоточенным. Едва ли не каждый шаг он сверял с картой, иногда утвердительно кивая самому себе или же одергивая Бориса, когда нужно было свернуть куда-то или выйти на еле заметную тропинку. Он не отрывался от карты, но при этом шел быстро и ни разу споткнулся; когда Борис оступился и едва не упал, он и ухом не повел. И вот, наконец, поляна. Борис, остановившись у самого края, окинул ее тревожным взглядом, но Дмитрий, все так же глядя в карту, только помотал головой: — Это не здесь. И повел его дальше. Они пересекли полянку и отправились дальше, сквозь лес. Дмитрий, в очередной раз покивав тому, что видел на бумаге, сложил карту и убрал ее в свою сумку. Потом посмотрел на спутника пронзительным, изучающим взглядом, которого тот не видел; Романов не видел и того, как озабоченно сошлись брови на переносице мужчины, как он дернул щекой, явно поняв что-то, что ему не понравилось. — Думаю, наша цель находится примерно в километре от нас, — произнес он будничным тоном, словно они выбрались на обычную прогулку. — Вы хорошо ориентируетесь в лесу, Борис Александрович? Романов бросил на него взгляд через плечо. — Я вырос в таежной местности. Сами-то как думаете? Лес густел. Воздух стал плотнее, тише, и Борис чувствовал, как в голове гудит одно-единственное слово: книга. Оно било в виски, заглушало все остальное. Болтовня куратора его отвлекала и потому раздражала. — Тайга, значит, — проговорил Дмитрий после паузы, словно пробуя слово на вкус. — А что там с дичью? Богатая? Вы, я знаю, страстный охотник. — Более чем. — Лоси, медведи? — Все есть. Он шагал рядом, не отрывая взгляда от тропы. Казалось, его вопросы рождались сами собой, как бы между делом. — А зачем вы охотитесь, Борис Александрович? — Не ради мяса. — Тогда ради чего? Борис помолчал немного, потом сказал: — На охоте я только охотник. Не Романов, не культист.        — Своего рода отдушина? — Именно. — Скучаете по охоте? — Раньше — да, скучал. Теперь у меня другие занятия. — Например, Лара Вернеровна? — невинно уточнил Дмитрий, произнеся имя Лары с непонятным нажимом. — И она тоже. Борис упорно не понимал, точнее, не замечал, к чему клонит спутник. Он отвечал машинально, не задумываясь, и даже не задавался вопросом, к чему Дмитрий затеял этот разговор. Все его сознание было поглощено книгой, она тянула его к себе. — Должен признать, у вас прекрасный вкус, когда дело касается женщин, — негромко произнес Дмитрий. — Действительно, достойная юная леди. Умная, сильная, весьма красивая и душой, и телом. — Я знаю, — раздраженно ответил Борис. — Думаете о женитьбе? — В перспективе. Но только если она захочет. Силком я ее под венец не потащу. — Вы хотели бы с ней обвенчаться? — А почему нет? Так меня воспитали. — Ну, насколько я знаю, вы верите весьма… по-своему. Кроме того, все Гессены — католики. Вам это известно? На долю секунды в голове Бориса мелькнуло воспоминание о том, как Саша, разговаривая с сестрой, перекрестился слева направо, причем двоеперстием. Но после громким, исступленным криком воззвала к себе книга, и Романов отрешенно ответил: — Догадывался. Но это не имеет значения. — Вот как. А почему? — Богу безразлично, по каким дням мы празднуем Рождество и сколькими пальцами крестимся. — Романов остановился и посмотрел на куратора. — К чему этот разговор? Странные вопросы и замечания куратора уже не просто раздражали, они порядком бесили, отвлекая от цели. Тот скользнул по нему внимательным взглядом, задержался на лице, потом опустил взор к рукам. Борис не замечал того, как сильно они тряслись. — Мне интересно вас понять. Вы никогда не задумывались о том, почему именно к этой женщине у вас настолько сильные чувства? Не могу припомнить, чтобы до нее вы хоть кого-то любили хотя бы на десятую часть от того, как любите Лару. Словно с трудом прорвавшись сквозь туманную пелену, в его голове возникло воспоминание о том, как он прощался с ней, сидя в машине. Аромат ее парфюма, легкий привкус вишни на губах, которые он целовал с такой жаждой и отчаянием, будто боялся, что никогда больше ее не увидит. Прикосновение ее рук к своему лицу. Тихий вздох, слетевший с ее губ, когда он в каком-то странном исступлении покрывал поцелуями ее лицо, прижимая к себе так отчаянно, словно не хотел никуда отпускать. Она его ждет… и книга тоже. — Откуда вам знать, что происходит у меня в душе? — Я наблюдаю за вами едва ли не с рождения. Мне иногда кажется, что я знаю вас лучше, чем кто-либо другой. Давайте будем честны: пошли бы вы на такие жертвы ради другой женщины, любой из тех, с кем когда-то раньше у вас была связь? — У меня было достаточно связей с другими, — признал Борис. — Да, до Лары я бывал влюблен, хоть и всего пару раз. И нет, я бы не стал связываться с Орденом ради другой. Дмитрий очаровательно улыбнулся: — А как насчет Любы? — Ее культ не тронет. — Но все же, что бы вы сделали, если бы ей грозила опасность? Допустим, угроза исходит не от культа, от чего-то другого. Как бы вы поступили? Борис на мгновение замер. В его голове возникли неясные, путаные образы. Люба. Культ. Он не понимал, почему этот вопрос вдруг заставил его подумать. Он посмотрел на Дмитрия, их глаза встретились, и ему не понравился его взгляд — какой-то странный, знающий, почти без эмоций. Возможно, в другой ситуации Борис бы задумался, но сейчас что-то внутри заставляло его спешить, прорываться сквозь эту чащу, не думая ни о чем из того, на что так упорно давил куратор. — Убил бы каждого, кто посмеет на нее посягнуть. Дмитрий чуть кивнул, не задавая более вопросов, но что-то в его взгляде заставило Бориса почувствовать, как тот смотрит словно ему в душу, будто проверяя, насколько он искренен в своих ответах. Он явно ждал, что Борис скажет дальше. Но тот, отвернувшись, продолжил путь. — Каждого? Романов не понял, что именно вызывало у него очередную волну раздражения, но опять почувствовал, как вопрос на мгновение отвлекает его от книги. Люба… Лара… Книга. — Да, — резко ответил он. — Прекратите болтать, вы только отвлекаете. Дмитрий тихо рассмеялся, безрадостно и беззлобно, но ничего не ответил, только ускорил шаг. Они вышли на небольшую поляну, и в этот раз Борис уже сам понял — здесь. Посередине стоял старый дом, почти скрытый за густыми ветвями. Его окна были мутными и затянутыми паутиной, крыша чуть прогнулась под временем, бревенчатые стены давно почернели от времени и сырости, но все равно он стоял — заброшенный, одинокий и жуткий. Этот дом окружала какая-то странная, звенящая тишина, и Романов, взбежав на крыльцо и подойдя к двери, вдруг осознал, что не может сделать ни шагу дальше, несмотря на то, что книга все звала и звала, возмущаясь тем, как долго он идет к ней. Он встал, как вкопанный, и озадаченно посмотрел на куратора. Дмитрий тоже остановился. — Не можете войти? — Не могу. — Значит, защита работает. Отойдите. Он достал из сумки что-то маленькое и подошел к двери. Коснулся ее ладонью и что-то тихо проговорил на непонятном языке, которого Борис ни разу в жизни не слышал; из-под его ладони тоненькой струйкой потекла кровь, но тут же, словно впитанная деревом, исчезла. — Дверь была запечатана магией крови? — Именно, — кивнул Дмитрий, убрав руку и окидывая взглядом стены. — Вообще, место хорошо защищено. В одиночку вы бы не дошли. — Почему? — Человек, которому здесь быть не положено, просто повернул бы в другую сторону. — Однако я здесь. — Защита была наложена человеком, который уже мертв. Поэтому работает она неидеально, и найти лазейки куда проще. Вы пришли сюда не один, а со мной, и вас вел стимулятор. Впрочем, это не объясняет того, почему именно дом нас так легко принял. Мне это не нравится. — Думаете, здесь кроется подвох? — Именно. — Он расстегнул пальто, и Борис увидел висящую у него на боку кобуру с пистолетом. — Будьте начеку. Внутри нас могут ждать не самые приятные сюрпризы. Умеете взламывать замки? — Нет. Дмитрий вздохнул и, достав пистолет, выбил дверь ногой. На них пахнуло чем-то протухшим, и запах был настолько отвратителен, что Бориса едва не стошнило, несмотря на его погруженность в себя и влечение к книге. Дмитрий, прижав платок к лицу, скорчил гримасу и еле-еле сдержал рвотный позыв, но его глаза, внимательные и цепкие, уже пробегались по помещению, ища то ли книгу, то ли источник запаха. Впрочем, последнее нашлось быстро: рядом с противоположным окном, в неестественной позе, лежало полуразложившееся тело. То, что осталось от рук, прижимало к остаткам туловища нечто прямоугольное и темное. Едва Борис взглянул на это, как отвращение и тошнота, казалось, исчезли, а в голове набатом прозвучало: «Она». Он смотрел на книгу, затаив дыхание, и вряд ли когда-то в своей жизни он испытывал настолько сильное ощущение счастья и обладания. Нет, испытывал… но с кем? Но это было неважно. Книга, книга, она была здесь, тянула, призывала, казалось, кричала: «Возьми! Забери! Обладай!». — Занимательно. И тревожно, — заметил куратор, словно не видя, с какой жадность смотри Романов на книгу. — Кто-то уже сюда попал. Вероятно, потому нас и впустили. Великий боже, такой силы фолиант едва не достался какому-то доходяге. Какая ирония. Он обошел Романова и сделал несколько шагов к телу с явным намерением забрать фолиант. В этот же момент какая-то животная, невероятной силы ярость накатила на Бориса, и изнутри вырвался звериный рев: «Мое!». Сам не понимая, что творит, Борис набросился на куратора, не думая, что у того в руках заряженный пистолет, что одного выстрела хватит, чтобы оборвать его жизнь. В нем рвалась и металась жажда обладания, требовавшая, чтобы только он владел ею, забрал в Сибирь и никому больше не отдавал. Он терял себя в этом порыве, не видел больше человека в том, кто привел его сюда — Дмитрий теперь был лишь угрозой, и эту угрозу нужно было устранить любой ценой. Он развернул Дмитрия к себе. Никаких раздумий, никаких сомнений. Только ярость и стремление овладеть. Занес руку для удара, но Дмитрий проявил неожиданную ловкость: вывернулся, освободился от хватки, схватил книгу и в один прыжок оказался на противоположном конце комнаты. Стремительным движением взвел правую руку и спустил предохранитель. Но не выстрелил. Он смотрел на Бориса, ища в нем признаки хоть чего-то людского. Инстинкт самосохранения оказался сильнее, чем безумие, навеянное книгой: Борис застыл, но каждый его мускул был напряжен, готовясь к новой атаке. — Отдайте, — прохрипел он. В глазах куратора была грусть и какая-то странная боль осознания. Он покачал головой. — Нет. Я не хочу вас убивать, Борис Александрович. Не напрашивайтесь. — Отдайте. Дмитрий поднял глаза к потолку, потом снова обратил взгляд на Романова и вдруг сделал шаг назад. — Она не ваша и никогда не будет. — Она нужна мне. — Борис шагнул к нему. — Для чего бы это, интересно? — почти ласково вопросил куратор, все так же держа его на прицеле. — Никак, по стопам деда решили пойти? Вы ведь сами говорили, что похожи на него лишь внешне. И что я вижу? Вы ведь не Григорий. Ну же, черт бы вас побрал, одумайтесь, пока не поздно! «В самом деле, — неожиданно мелькнуло в воспаленном осознании Бориса, — зачем? Я — не он». А Дмитрий, видя эту короткую заминку, поспешил ею воспользоваться: — Даю вам слово мужчины — если вы оставите эти глупости, я сохраню вам жизнь. Мы покинем это место вдвоем. Вы вернетесь в Торжок. Вас ждет Лара Вернеровна, вы помните об этом? И разве переживет Люба вашу смерть? А я ведь убью вас, если вы не сдадитесь. Лара. Люба. Книга выла, она возмущалась тем, что ее держит не Борис, она просилась к нему на руки, как ребенок, она кричала, она звала, звала… но его не станет, если он попытается завладеть ею… это разобьет их всех… как его разбила смерть родителей, эта пустота и горечь, с которой он так долго жил, что почти свыкся. Напряжение в мышцах вдруг стало спадать само по себе, хотя желание владеть все еще упрямо цеплялось за его разум, как упертая пиявка. Лара. Люба. Какая-то часть его сознания, не охваченная этим дурманом, упорно повторяла эти имена, и казалось, будто кто-то выкрикивает их, стоя рядом. Может, это кричал Дмитрий? Но он стоял, пытливо глядя на него, и молчал, держал в правой руке пистолет, а левой он с такой силой прижимал книгу к груди, словно хотел спрятать ее в себе. — Вы ведь не ради того покинули Сибирь, Борис Александрович, — тихо произнес куратор, с состраданием глядя ему в глаза. — Не губите свою жизнь, которая только-только началась. Покиньте этот дом человеком. Дайте себе шанс встретить старость с Ларой. Умрите в своей постели, окруженный семьей, а не в этой развалюхе. Романов закрыл глаза. Задышал чаще, борясь… но с собственным ли безумием он боролся, или с тем, как слова куратора проникают в затуманенный разум, возрождая в нем что-то, что так старательно заглушала книга? Он не мог бы точно этого сказать. Ярость и желание то меркли, то снова просыпались, а имена, к которым взывал Дмитрий, сначала гасли, как слабые огни фонарей на туманных улицах Роткова, затем сияли ослепительно ярким светом в его измученной голове. Стоила ли книга того, чтобы потерять всех, кого он любит и кто любил его? Он не понимал, он метался. Было плохо и больно, и все кричала, звала книга, молила забрать ее из рук человека напротив, и мир вокруг все больше расплывался… Но тут раздался выстрел, и Борис, ощущая тупую боль в голове, канул во тьму, в оглушающую, но такую чистую тишину. Когда он пришел в себя, уже темнело, и они находились в незнакомой комнате. Было холодно; он лежал на жесткой, неудобной кровати, пахнущей чем-то неприятным, оставляющим горький привкус железа во рту. Дмитрий сидел рядом, с отстраненным видом глядя в окно и куря сигареты. Только Борис решил пошевелиться, как куратор тут же посмотрел на него с напряжением и опаской. — С пробуждением вас, — промолвил он. — Не дергайтесь, вы под капельницей. Борис откинулся на подушки и тут же ощутил головокружение и сильный звон в ушах. Затылок отозвался болью, стоило ему коснуться изголовья. Он осторожно поднес к лицу левую руку — к правой была подключена капельница — и потрогал лоб. На голове была повязка. Он попытался вспомнить, как все это произошло, но воспоминания обрывались с того момента, как утром он принял новую дозу наркотика, и ничего, кроме странного чувства утраты, не осталось. Он что-то потерял, что-то очень важное… но что это было? Лара? Люба? Кто-то из Роткова? — Что произошло? — спросил он, превозмогая тошноту. — А вы не помните? — Нет. — Спишем это на травму. — Дмитрий как будто был доволен. — Для начала хочу поздравить вас и себя. Книгу мы нашли. Она уже отправлена в надежное место и к надежным людям. Теперь наша задача — привести вас в божеский вид, вернуться в Ярославль и пойти каждому своей дорогой. Я бы сказал, что худшее позади, но это будет ложью. — Он кивком указал на капельницу и продолжил: — Как только препарат нейтрализует остатки нашего чудо-средства, у вас начнется сильная ломка. Да поможет вам господь. — Мы с ним в ссоре. — Борис прикрыл глаза. — Что за травма? — Ах, пустяки. На вас упала одна из потолочных балок. Признаться, я боялся, что вы отдадите богу душу, но, кажется, обошлось. Было бы грустно потерять один из источников доходов нашей скромной организации. Сами понимаете, затраты нынче просто катастрофические. Крыса канцелярская, с бессильной злостью подумал Романов. — Не желаете ли отужинать? — Я бы лучше покурил. Дмитрий услужливо протянул ему сигарету, затем, чиркнув зажигалкой, помог прикурить. Борис с наслаждением затянулся. Постепенно, с кончиков пальцев, к мышцам подкрадывалась ломота. Она была ему знакома из-за метеозависимости, но Борис понимал: сегодня и последующие несколько дней ему будет гораздо хуже, чем в обычные дни, когда у него слегка ломило суставы и болела голова. Он помнил то, как болезненно были обострены все его чувства и ощущения, и даже не сомневался: точно так же усилится и боль. Но он слишком устал, был слишком разбит и морально, и физически, чтобы злиться, паниковать, страшиться. У него было такое чувство, словно от него отняли что-то безумно важное, но что? — Где мы нашли книгу? Я не помню вообще ничего. — Ну, значит, оно и к лучшему, — с неожиданной резкостью произнес Дмитрий. — Меньше поводов для беспокойства у моего начальства. Однако, если вспомните, то настоятельно рекомендую никому об этом не говорить. Иначе вас придется убить. Это вам ясно? — Да. Который час? И где мы? — Половина третьего. Местоположение я вам тоже не сообщу, но не переживайте, мы в безопасном месте. Мы пробудем здесь около пяти дней, пока не пройдет абстинентное состояние, затем вернемся в Ярославль. Там вы еще побудете под моим чутким присмотром, пока окончательно не придете в себя. Минимум неделя. Борис вздохнул, ощущая, как все возрастает боль в теле. — Оставьте меня, пожалуйста. Мне нужно связаться с близкими. Оставшись один, он быстро написал пару строк для Любы: «Привет, родная. Все хорошо. Я сильно устал, лягу спать. Через неделю вернусь в Торжок. Доброй ночи». Зашел в чат с Ларой. Подумал. Снова покурил. Тяжело вздохнув, Борис уставился в потолок невидящим взглядом. Он никогда не страдал неумением выражать свои мысли и чувства в отношениях с женщинами, но сейчас нужные слова никак не шли на ум. Простым «я в порядке, любимая, спокойной ночи» ограничиваться не хотелось. Вишневый дым мягко окутал его лицо при очередном выдохе. Прикрыв глаза от внезапно пронзившей судороги, он собрал в кулак остатки воли и стал печатать. Это заняло много времени, нужные слова вспоминались как будто неохотно. «Кто под звездой счастливою рожден – Гордится славой, титулом и властью. А я судьбой скромнее награжден, И для меня любовь — источник счастья. Под солнцем пышно листья распростер Наперсник принца, ставленник вельможи. Но гаснет солнца благосклонный взор, И золотой подсолнух гаснет тоже. Военачальник, баловень побед, В бою последнем терпит пораженье, И всех его заслуг потерян след. Его удел — опала и забвенье. Но нет угрозы титулам моим Пожизненным: любил, люблю, любим». Часом позднее, когда Борис уже метался по кровати, раздираемый невыносимой болью и галлюцинациями, ему на телефон пришло уведомление. Он не услышал его за той стеной, что воздвигла между ним и окружающим миром ломка, и прочел его много позже, подумав при этом: прочти он его вовремя, кто знает, может, было бы не так плохо? «С твоей любовью, с памятью о ней Всех королей на свете я сильней».