Сквозь дым и тени

Это была первая за долгое время ночь, в которую Лара хорошо спала — без постоянных пробуждений, кошмаров и прочих не самых приятных составляющих. Она не помнила, что именно ей снилось, но, кажется, то был концерт Arctic Monkeys, на который она ездила вместе с мамой, будучи еще подростком; это было одно из самых ярких и счастливых воспоминаний в ее жизни, и вчера вечером, разговаривая с отцом по телефону, она как раз упоминала об этой поездке. Открыв глаза, она долго смотрела в потолок, чуть улыбаясь. Чувство «выспатости», как она его называла, было приятное. Она и забыла, каково это — лечь вовремя, спокойно проспать до самого утра и проснуться отдохнувшей и свежей. И, что приятнее всего — впереди были праздничные выходные, необремененные ни проверкой домашних заданий ее «студентиков», ни делами на даче, потому что в этот раз предки уехали без них с Сашкой до конца праздников, оставив ее за старшую. Радостно предвкушая муштру и перепалки с братом, Лара откинула одеяло, отыскала тапочки с покемонами и побрела в ванную. Утро было приятное, день тоже порадовал, хоть она и проработала сегодня до пяти — нужно было «нагнать» урочные часы. Она не стала давать домашку, помня, как ее саму радовали подобные уступки со стороны учителей в канун праздников или каникул, и студенты настолько преисполнились благодарности, что вели себя донельзя примерно, даже злосчастный Курьин. Он даже оставил ей шоколадку, прощаясь после конца пары. «Какой же он все-таки милый, — любовно думала Лара, провожая мальчика взглядом. — А я уже хотела его цыганам продать». В конце дня, попрощавшись с детьми, у которых она вела последнюю на сегодня пару, Лара отыскала ключ от аудитории и хотела уже запереть дверь, но журнал вылетел из хватки и упал. Прошипев что-то невнятное, девушка присела на карточки и только протянула руку к журналу, как его тут же перехватила крепкая ладонь. Она подняла глаза: Малек Синнер, сияя улыбкой, полусидел совсем рядом. Его не было три дня: он уехал по семейным обстоятельствам и появился столь же внезапно, как и исчез, так что Лара, увидев его, чуть удивилась. — Привет, — улыбнулся он. — Привет. Спасибо, я сама. — Что ты, — он подмигнул, — мне совсем не сложно. Они поднялись. Лара заперла дверь и повернулась к мужчине всем корпусом, а тот, по-прежнему одаряя ее широкой улыбкой, прислонился плечом к стене. — Как прошел день? — спросил он. — Я слышал, твои молодчики тебя чуть ли не обожествляют за отсутствие домашки на праздничные дни. — Решила порадовать детишек. Дела отлично, спасибо. Как прошла поездка? — О, ничего интересного. Обычная семейная суета. Я даже рад, что все-таки вырвался и вернулся. Скучал по этому удивительно атмосферному заведеньицу. Скромно улыбнувшись, Лара направилась дальше по коридору, в сторону учительской. Малек, засунув руки в карманы, пошел вместе с ней. От него, как обычно, исходила энергия того самого неприлично бодрого и веселого коллеги, у которого всегда все хорошо, несмотря на общую обстановку. Ларе это даже нравилось: будучи единственным, не считая Малека, преподавателем младше сорока лет, она первое время переживала, что ей будет тяжело в этом коллективе престарелых акул педагогики. Синнер, молодой, энергичный, обаятельный и остроумный, с первых дней стал ее приятелем — они часто выбирались вместе перекурить или просто посплетничать, стоя на улице. Установившаяся между ними необременительная связь без малейшего намека на что-то более глубокое вполне устраивала Лару: она все еще избегала привязанностей, несмотря на решение открыться Романову. Она ни в коем случае не жалела, что полюбила и обрела взаимность, но даже в ее мыслях о Борисе иногда проскакивала тревога: а если все будет так же, как и тогда? А о других людях и говорить было нечего — она все еще боялась и не хотела новой дружбы. Открыв перед ней дверь в учительскую, Малек поинтересовался: — Ты закончила на сегодня? — Ага. Скоро поеду домой. — А у меня еще две пары, — вздохнул он. — Ох уж эти предпраздничные дни. Как насчет обеда? — А? — Твой брат по секрету рассказал, что за углом открыли новую шаурмечную. Как смотришь на идею вместе отравиться и уйти на больничный? Или, может, сходим в кафе? Лара призадумалась. Шаверма — это всегда не просто «да», это «ДА!», но как бы она отнеслась к тому, что Борис ходит обедать с объективно красивой коллегой? Однозначно плохо, учитывая ее нездоровую подозрительность, за что спасибо прошлому. — Благодарю, но нет. Я тороплюсь домой. Ничуть не расстроенный, Малек очаровательно улыбнулся и, сняв с крючка ее пальто, галантно раскрыл его перед ней. Испытывая неловкость и некое беспокойство, Лара укуталась шарфиком и надела пальто, затем придирчиво глянула в зеркало. Покивав тому, что видит, девушка попрощалась с коллегой и вышла, не замечая его пристального взгляда, обращенного на ее спину. Студенты, встречая ее по пути, широко улыбались и желали хорошо провести выходные; наигранно недовольный Сашка, цокая и кривя губы — ему предстояло сдавать долги по физкультуре — как бы сквозь зубы пожелал хорошей дороги и сообщил, его заберет Герман. «И не забывай, — добавил он, — у нас в восемь покер!». Однако глаза у него как-то слишком уж блестели, словно он задумал очередную проделку. Преподаватели, одаряя усталыми улыбками, прощались и, приняв добрые пожелания, высказывали их в ответ. У Лары теплело на сердце: прошло меньше двух недель с начала работы здесь, но, кажется, ее вроде приняли. Это осознание несказанно радовало и бодрило. Было уже темно, когда девушка вышла за территорию колледжа. Фонари не слишком ярко освещали улочку, и потому девушка не сразу заметила, как начался снегопад — первый в этом году. Красивый, густой и тяжелый снег медленно спускался с почти черного неба, присыпая все вокруг и саму Лару, застывшую на месте с откинутой назад головой. Она давно не видела настолько сильного снегопада — прошлая зима была теплая, почти бесснежная, и теперь с восхищением разглядывала, как миллионы частиц чего-то недосягаемо прекрасного и чистого ложатся на землю. Было в этом какое-то мертвое, но не страшное умиротворение; казалось, что на весь мир опустилась благословенная тишина, отчужденная, отстраненная, но в то же время странно уютная. У нее в мыслях пронесся кусок мелодии, услышанной во время прохождения одной из визуальных новелл, которую она раньше обожала. Что-то тихое, потусторонее, но такое же красивое, как этот снег, что ниспадал на землю*. Лара стянула с руки перчатку и подставила ладошку под снежинки, тут же таявшие, стоило им коснуться ее кожи. «Как же это красиво, — подумала она. — Какое все-таки счастье, что я здесь, и я вижу это все. Какое это счастье — жить! Как можно было не ценить этого, вечно замерзая в собственном горе и страхах?». Большим пальцем она коснулась мизинца, стирая капельку, оставшуюся от растаявшей снежинки, и вдруг на ее лице расцвела улыбка — восхищенная красотой окружавшего ее мира, которого она переставала бояться, и счастливая от долгожданного понимания того, насколько же этот мир прекрасен, несмотря на все горечи, что пытались сломить ее дух и волю, но так и не смогли. Да, она и сама когда-то считала, что ее сломали… но все же она здесь — молодая преподавательница, любящая и любимая своей семьей, друзьями и мужчиной, что вот-вот должен был вернуться в Торжок — и к ней. Борис… Интересно, подумала Лара, натянув перчатку и зашагав дальше, а какие зимы он встречал, когда жил в Роткове? Жаль, что его нет рядом — она бы спросила и с удовольствием выслушала его рассказ. Ей нравился голос Бориса, нравилась его манера повествования из-за ее красочности и содержательности — Романов был хорошим рассказчиком, пока разговор не касался его семьи. Раньше Лару это настораживало — выросшая в любящей и заботливой семье, она никак не могла разуметь, почему другие люди временами избегают этой темы. Но после, рассказав ему о своих скелетах, она, испытавшая при этом немалый стресс, подумала, что, в общем-то, теперь понимает его. Все ведь имеют право на свои тайны, и, если ее секрет отныне касался и Бориса, то о его прошлом, не имеющем к ней отношения, ей знать необязательно. Если захочет — расскажет. Нет — и ладно. Если бы что-то было в его жизни, угрожающее ей, вряд ли бы они вообще начинали отношения — опасности для нее Борис бы не допустил, слишком любит. До дома предстояло идти пешком — утром у нее не завелась машина. Думая об этом в течение дня, Лара решила для себя, что вызовет такси, но теперь, видя эту холодную красоту снегопада, девушка решила пройтись пешком. Снег валил и валил, и скоро ее волосы покрылись пушистым белоснежным слоем. В другое время она бы сильно расстроилась из-за испорченной укладки, но теперь ей было все равно, так что она неспешным шагом шла к главной дороге, размышляя об аэродинамике огурцов и перспективах развития интеллекта у ананасов. — Лара Вернеровна. Она вздрогнула, но не от неожиданности. Голос. Его голос. Она медленно повернула голову, чувствуя, как захолонуло сердце. Сначала ей показалось, что она ослышалась, и это кто-то другой только что позвал ее. Но он стоял здесь, настоящий, и снег ложился ему на волосы так же, как ей. Одетый во все черное, сильно побледневший и как будто исхудавший, он стоял возле заборчика, огораживающего небольшой скверик от тротуара, и смотрел на нее горящими глазами. Поняв, что это именно он здесь, совсем рядом, наверняка долго ее ждавший, Лара остановилась, глядя на него во все глаза. Здесь. Вернулся. Он легко перепрыгнул через низенький забор и широкими, быстрыми шагами подошел к ней и встал совсем близко. Здесь! Вернулся! — Борис Александрович, — улыбнулась она. — Рада снова вас видеть. В этой улыбке было все — любовь, скучание, радость встречи и тихое счастье. Лара вообще редко впадала в экспрессию, что бы ни случилось, и это, наверное, было одной из тех ее черт, которые он любил в ней больше всего. Но глаза, глаза, они сияли в полумраке снежной улицы, и Борис Романов видел в них столько нежности, что у него внутри стало покалывать. Как же он ждал этой встречи, мчась в Торжок, едва встав на ноги после мучительной недели восстановления, подгоняемый почти болезненным предвкушением. Принимая ремонтные работы и перевозя в квартиру остатки вещей, он торопился сам и торопил нанятых грузчиков, и в груди у него все росло какое-то странное, дикое счастье: еще чуть-чуть, и он ее увидит, услышит, коснется. И вот они здесь, напротив друг друга. Разорвав зрительный контакт, Лара стала рассматривать его лицо. Он знал, что выглядит болезненно, но сейчас его это не беспокоило. Его вообще уже ничто не трогало, значение имело только то, что он вернулся к ней. А что до остального — потом. Девушка сняла перчатки, подняла руку и коснулась его запавшей щеки, пальцами провела по скулам, заострившимся во время ломки. Он уткнулся лицом в ее ладонь, думая, что не хочет никуда идти — стоять бы вечность под этим красивым снегом, ощущая на лице эту долгожданную ласку и глядя, как снежинки падают на ее темные волосы, и больше ему ничего не надо. А Лара была встревожена не на шутку. Что с ним случилось, почему он выглядит настолько измученным? Что с ним было? Когда он стоял вдали, усталость и болезненность Бориса не так сильно бросались в глаза, но теперь, стоя напротив, Лара увидела все как нельзя лучше, и это зрелище болью отозвалось у нее в сердце, несмотря на бушевавшую внутри радость и любовь. Она только-только хотела задать вопрос, но Борис вдруг перехватил ее руку и с каким-то исступлением стал покрывать ладонь поцелуями, а потом обвил девушку руками, чуть приподнял над землей и обнял. Столько тоски и обожания было в этом жесте, что у Лары повлажнели глаза, а в носу чуть защипало. Она давно отвыкла от подобного и теперь понимала, что не справляется с собственными эмоциями. — Родная моя, — выдохнул он и прижался губами к виску. — Я так соскучился. У нее в голове мелькнула строчка «знаешь, я так соскучился». Откуда она была? Лара бы не вспомнила, даже если бы захотела. Борис гладил ее по волосам, целовал их, вдыхал запах и, казалось, для него не было большего счастья, чем все, что происходило сейчас. А потом он накрыл ее губы своими — сначала мягко, потом уже более напористо, требовательно, жадно. «Мы же всего две недели не виделись, — подумала она, осыпаемая этими горячими ласками. — Почему так бурно?». Тесно прижатая к нему, Лара ощущала нехватку воздуха; когда он стал ее целовать, дышать и вовсе стало почти невозможно. Она заболтала ногами, и Борис, коротко рассмеявшись, опустил ее на землю. Его руки держали ее плечи, он как будто решительно не хотел разрывать физического контакта с ней. — Как же я рад тебя видеть, сокровище, — проговорил он, жадно рассматривая каждую ее черту, каждую снежинку в волосах. — И я тебе рада. — Словно в подтверждение своих слов, Лара обхватила его руками и прижалась щекой к груди. Его ладонь тут же оказалась на ее макушке и стала мягко поглаживать. — Давно ты приехал? — Еще до рассвета, моя красавица. Лара насупилась, но больше для виду, и это вызвало у него улыбку, которая лучом солнца осветила его изможденное лицо. — Почему не написал? — Хотел сделать сюрприз. Кроме того, я решил сначала закончить с переездом, чтобы как можно скорее привести тебя в полностью обставленную квартиру. Извольте пройти к машине, милая леди, нас ждет вкусный ужин, а после я бы хотел привести вас в свой дом. Ужин! Его дом! Но как же мелкий?.. Чувствуя, как внутри нее от досады все горит, Лара отвела глаза — этот вечер она обещала провести вместе с братом за игрой в покер. Сашка, гад! Как будто знал, в какой именно вечер нужно занять сестру! Что же ей теперь делать? Больше всего на свете ей бы хотелось бросить все и прямо сейчас уехать вместе с ним, но ведь она дала слово. — Я уже обещалась мелкому, прости. Быть может, ты хочешь ко мне в гости? Романов хитро улыбнулся, и вид у него был донельзя самодовольный. — Все в порядке, родная. Мы с твоим братом, так сказать, состоим в сговоре. — То есть? — Я еще утром попросил его занять твой вечер, чтобы никто, не дай бог, не удумал похитить у меня твое бесценное внимание. — Он поцеловал ее в макушку. — Так что азартные игры отменяются, Лара Вернеровна. Я вас похищаю. — О как. Вы только что сознались в преступном сговоре с целью похищения. Да еще и втянули лицо, не достигшее совершеннолетия. Не напомните, какая это статья? Коротко рассмеявшись, он приобнял ее за талию и повел за угол, к машине. Ее сильно присыпало снегом, и Борис, вздохнув, открыл багажник и отыскал в нем щетку. — Уважаемая, это скорее устный договор, чем преступный сговор. И если уж быть точным, — он подмигнул, лукаво улыбнувшись, — целью этого договора являлось исключительно ваше бесценное общество. Объясняя, он сметал снег со стекла и время от времени бросал на нее взгляды, словно убеждался, слушает ли. Казалось бы, обычные действия, привычная перепалка. Но, боги, насколько это было красиво — осыпаемый снегом ее мужчина, который с обезоруживающей улыбкой возвращал ей ее же колкости и забавлялся, играя юридическими терминами. Прикурив и уже по привычке пытаясь пускать дым кольцами, Лара исподтишка наблюдала за ним. — Интересная трактовка, Борис Александрович, — сказала она. — Я действую строго в рамках закона, — без тени смущения произнес он и провел рукой по волосам, сметая с них снег. — Статья 159 ГК РФ гласит, что устная форма сделки допустима. — Ты буквально минуту назад признался в преступном сговоре, — подметила она. Бросив щетку обратно в багажник и закурив, Борис фыркнул, подходя к ней: — Сговор не преступный, а романтический. Закрываю дело за отсутствием состава преступления. — Требую отвод судьи. — Отклоняется. Оснований нет. — Возражаю! Судья явно выступает как заинтересованное лицо. — Ваше ходатайство отклонено, — с самым серьезным видом объявил он, стряхивая снег с ее рукавов и шарфа. — Судья всего лишь предан истине. — Истина у вас подозрительно совпадает с личными интересами. — Совпадение не исключает объективности. — Тогда я требую вынести дело на рассмотрение присяжных, — усмехнулась она. — Присяжные уже вынесли вердикт. — И какой же? — Что подсудимая обязана провести остаток вечера в обществе судьи. — Погодите-ка, уважаемый, — возмутилась Гессен, — а когда это я успела перейти с роли прокурора на роль подсудимого? — Момент процессуального перехода зафиксирован судом. Подумав немного, Лара не смогла найти лучших слов, чем короткое, но емкое: — Я в ахуе. — Нецензурная брань в зале суда. За неуважение к судье назначаю вам штраф. Склонившись к ней, Романов попытался ее поцеловать, но Лара оказалась шустрее: чуть отпрыгнув, она из вредности легонько ударила его по подбородку концом шарфа. — Отменяю постановление, — объявила она. — Основание? — поинтересовался Борис, делая шаг к ней. — Налицо предвзятость судьи. Он моргнул, явно придумывая ответ, но она продолжила: — Дело передается в Верховный суд. — Лара скрестила руки на груди. — А пока что назначаю вам меру пресечения в виде лишения права на поцелуи сроком до конца сегодняшнего вечера. — Да ты издеваешься. — Причем с огромным удовольствием. Борис пристально посмотрел на нее, пытаясь выглядеть сурово, но уголки губ у него так и дрожали. Лара заглянула ему в глаза, их взгляды встретились — и оба рассмеялись. Борис выплескивал в этом смехе все то напряжение, что копилось в нем во время разлуки, и эмоции от возвращения к ней. Ее смех, колкости, снег в волосах и на ресницах, вкус ее губ при поцелуе, она сама — все это давило на истощенную нервную систему, и давление это, несмотря на болезненность, дарило ему счастье в текущий момент. «Я дома, — думал он, открывая для нее дверь машины. — Дома. С ней. Господи, благодарю тебя». Рядом с ней его боль и тревоги не исчезали, но переживать их становилось куда легче. По пути в ресторан она делилась с ним впечатлениями прошедших дней. Борис слушал внимательно, ни разу не ответив невпопад, но мысли его были далеко: он думал о том, что это первая его зима вне Роткова, не считая тех лет, что он провел в частной школе. Но тогда это была лишь временная разлука с домом, — а теперь его дом здесь, в Торжке. Он с интересом и восхищением отмечал, как снежной шапкой покрывает крыши домов, тротуары, подоконники, и думал о далеком городе, полном запуганных, как зверьки, жителях. Вспоминал колючие сибирские ветры, сугробы, в которых вязнешь по пояс, и морозы, от которых иногда звенели стекла. Думал о собственном одиночестве, попытках обрести хоть кого-то, с кем он мог бы говорить на равных, а не свысока. О мучительном проклятии детства и юности — долге перед семьей, городом и культом. Здесь снег ложился мягко и будто обещал покой, которого у него никогда не было. А еще здесь рядом была она — говорящая об очередных проделках брата, успехах в педагогике и творчестве битлов. Творчество битлов? — Родная, повтори, пожалуйста, что ты только что сказала. — Я хочу основательнее взяться за музыкальное просвещение студентиков. В следующий раз спою для них «Yesterday». — Лара прищурилась. — Я тебе с три короба наплела о том, как воевала во Вьетнаме с белыми ходоками, а ты и ухом не повел. О чем задумался? — О творчестве Тургенева. А кто такие белые ходоки? Лара не ответила, и Романов бросил на нее взгляд — она оторопело глядела на него, хлопая ресницами. — Лара? — Останови машину, — выдохнула она. — Я не могу находиться в обществе человека, который не смотрел «Игру престолов». Мягко улыбаясь, он свернул с дороги и стал парковаться у «Оникса». Лара тем временем возмущалась: — Это же классика. А классику знать надо! — Ты не столь давно призналась, что ни разу не читала Байрона, — заметил он. — Это другое, — огрызнулась она. — Вот что, любезный: исправляйтесь. Мне не о чем говорить с человеком, который не понимает величия Станниса Баратеона и важности духовного роста Джейме Ланнистера. — Я осознаю величие собственной личности. Другие мне ни к чему. Она цокнула и закатила глаза. — Да кто бы сомневался. Чего еще я о тебе не знаю? Ответом ей была все та же мягкая улыбка и молчание.