Сквозь дым и тени

— …это ужасно ироничная смерть. Демон Трезубца, герой баллад и легенд погиб от нападения свиньи, потому что слишком напился на охоте. Борис, улыбаясь, кивнул и поставил на журнальный столик чашку из-под ягодного чая. — Действительно, иронично, — произнес он, возвращаясь в прежнюю позу. — Значит, со смертью Роберта род Баратеонов не прервался? — Нет. У него остались братья Станнис и Ренли, племянница и куча бастардов, но тех перебил Джоффри. — Но он ведь тоже бастард. — Ну, это государственная тайна. По паспорту-то он Баратеон. Они битый час сидели на диване в теплой гостиной, окутанной полумраком. Лара, обрадованная тем, что хоть кто-то, кроме Насти, готов слушать ее бесконечные россказни и теории по вселенной «Песни Льда и Пламени», пространно и с чувством разъясняла Борису основы сюжета, мотивацию персонажей и, совсем чуть-чуть — свое мнение о них. Он слушал ее донельзя внимательно, любуясь мимикой и жестикуляцией, ловил, казалось, каждую морщинку в уголках глаз, каждую улыбку, каждый взмах ресниц. Не перебивал, задавал уточняющие вопросы, переспрашивал, если чего-то не понимал. Словом, слушатель был самый что ни на есть благодарный, и Лара, видя заинтересованность собеседника, расцветала с каждым его вопросом. — А что ты думаешь о Станнисе? — поинтересовался Борис. — «Этот человек выкован из железа, жесткого и неподатливого». — Гессен пожала плечами. — Это, кстати, была цитата. Так о нем говорил Петир Бейлиш. — Пошла бы за ним? — Ни в коем случае. Я не вещь, которой можно пожертвовать ради идеи. А Станнису именно такие люди и нужны. Он слишком уверен в собственной правоте, в том, что знает, как правильно поступить. Как правило, у таких людей руки по локоть в крови. — Верно, — согласился Борис. — Но ведь уверенность не является злом по сути своей. Лара помолчала, подбирая слова, затем возразила: — Когда человек думает, что только он знает истину, он перестает видеть людей вокруг. Вместо них он видит лишь ресурсы. Может, в военное время такая циничность практична и даже благоразумна, не знаю. Но я бы от такого человека бежала, роняя тапки. Я бы лучше зависла с Тирионом — это мой любимец. Только тут важно уточнить: книжный Тирион меня больше пугает, чем привлекает. Но я обожаю его сериальную версию. — А Тирион — это второй сын Тайвина, остроумный карлик? — Ага. — О, тогда я понимаю, почему ты так его любишь, — фыркнул Борис. Гессен не обиделась на шутку, всего лишь стукнула Бориса диванной подушкой — почти не ощутимо, исключительно вида ради. — Прости, буквально просилось с языка. — Он отложил подушку подальше. — Если серьезно, почему он так тебе нравится? — Хм… Мне нравится, что свой интеллект и чувство юмора он использует, как доспехи против окружающего мира, который ненавидит его просто потому, что он карлик. Временами он прячет за ними свои чувства. Борис как-то слишком понимающе посмотрел на нее, и ей это не понравилось. — Рано или поздно эта броня сделает его одиноким, тебе не кажется? — В его мире — да. В нашем он как минимум был бы понят и принят, я так считаю. Во всяком случае, я бы с радостью с ним подружилась. Но, опять-таки, я говорю о его сериальной версии, ибо в ней он более мягок, нежели книжный злобный карлик. — Злобный карлик? — Ага. Борис так и затрясся от беззвучного смеха. — Мы точно не о тебе говорим, драгоценная? — еле выдавил он. — С огнем играешь, Романов. Он засмеялся в голос, откинув голову назад и прикрыв глаза рукой. Лара, не сдержав улыбки, наблюдала за ним и молча наслаждалась этим смехом, ямочками на впалых щеках и чуть растрепанными светлыми волосами. Как же все-таки было тепло и радостно находиться с ним, шутить, разговаривать, иногда касаться! Он смеялся долго, и, наконец, звук его смеха стих, растворяясь в полумраке. Борис убрал руку от глаз и, все еще улыбаясь, покачал головой. — Давно так не смеялся, — признался он. — Благодари судьбу за то, что твоя возлюбленная не только педагог, но еще и клоун на полставки, — фыркнула Лара. — Правда, в этом есть и минус. — Это какой же, моя драгоценная? — Меня не заткнуть. — Сильный голос и не должен молчать. — Стоит ли понимать, что у меня есть карт-бланш на постоянную болтовню? Мягко улыбаясь, Борис чуть придвинулся к ней, пальцем поддел подбородок и прошептал, прежде чем примкнуть к ее губам: — О, безусловно. В этом поцелуе, тягучем и таком нежном, не было призыва — Борис поцеловал ее так же, как и в любой из других дней. И в его аккуратном, словно он касался чего-то бесконечно ценного, прикосновении к ее лицу не было никакого требования, страсти — только любовь и нежность. Внутри, где-то глубоко, медленно поднялось чувство, от которого становилось тесно. Легкое, почти забытое, волнение, из-за которого такой невинный, казалось бы, поцелуй становился все острее на вкус. Ее колючая осторожность растворялась под этим простым, бережным, но таким уверенным прикосновением. Прикрыв глаза, Лара чуть подалась к Романову и обвила руками его шею. Для Бориса это желание не было внезапным. Но с Ларой оно стало другим: спокойным, чистым, каким-то основательным и правильным. Еще недавно стимулятор обострял все до боли, делал чувства резкими, почти агрессивными. Тогда, в Ярославле, влечение к ней ощущалось, как пытка, а теперь это было благословение, и внутри было тихо и ясно, несмотря на нарастающее напряжение в теле. И все же хотелось, чтобы Лара сама дала понять, чего она хочет, и хочет ли. Он никогда не позволял себе торопиться, и уж тем более не мог себе позволить этого с ней. Он чуть отстранился, ощущая на губах ее горячее дыхание. Заглянул в глаза, казавшиеся темными в полумраке комнаты, вдруг ставшей удивительно душной… или это ему стало тяжело дышать? Лара смотрела на него прямо, честно, не отводя взгляда. Зрачки у нее расширились, и это почему-то напомнило ему его собственные глаза, когда он смотрел в зеркало, находясь под воздействием наркотика. Только тогда его взгляд был звериным, чужим. Сейчас же он видел перед собой живое, родное, видел доверие и такое же желание близости, какое он испытывал сам. Они несколько секунд смотрели друг на друга, не говоря ни слова, и Лара, закрыв глаза, вновь прильнула к нему. Страха, тормозившего ее неделями ранее, почему-то не было, была легкая нервозность перед первой за долгое время близостью. Но она хотела — и потому решила идти дальше. «Он не сделает мне больно, не принудит к чему-то, чего я не захочу, — повторяла она мысленную мантру, садясь к нему на колени и кладя руки на грудь. — Я могу ему доверять». Отогнув ворот его рубашки, она прижалась губами к ключице, поднялась к скулам. И тут руки Бориса мягко, осторожно остановили ее; он заставил ее посмотреть на себя. Он тяжело дышал, но лицо у него было все такое же спокойное, только в глазах светилось вожделение, сдерживаемое силой воли. — Драгоценная моя, — тихо произнес он, — я никогда никого не желал так, как желаю тебя. Если ты не хочешь продолжения, то лучше так не делать. Ее щеки медленно заалели, но, когда она ответила, голос звучал ровно и уверенно: — Я хочу. Что-то мягко дрогнуло в груди, будто пружина, долго сдерживавшая натиск, наконец отпустила. Он вдохнул глубже, но не бросился на нее с поспешной жадностью, — это было бы не для нее. Пальцами провел по ее щеке, задержался у скул, словно закрепляя в мыслях сказанное ею. — Если хоть на секунду передумаешь — скажи «стоп», и я остановлюсь. Мне важно, чтобы тебе было по-настоящему хорошо. Она потерлась щекой о его висок и тихо усмехнулась: — Тогда выкладывайтесь на полную, любезный. — С превеликой радостью. Она склонилась к нему ближе, и их губы снова встретились — поцелуй уже был не осторожным, а голодным, требовательным, лишающим остатков самообладания. Она провела руками по его плечам, чувствуя твердую линию мышц под тканью рубашки, и нетерпеливым движением потянулась к пуговицам. Маникюр мешал, и она раздраженно фыркнула ему в губы; Борис, тихо рассмеявшись, помог — сам расстегнул верхнюю часть, освобождая шею и грудь. Когда ее ладонь коснулась его кожи, он едва слышно выдохнул, и этот звук дрожаще отозвался у нее в груди. Он прижался губами к ее лбу, скользнул по щеке к шее. Теплое дыхание, легкие поцелуи яркими вспышками отзывались на коже, покрывали ее мурашками, и в голове стучало эхо: «Хочу, хочу». Его руки медленно скользнули выше, от талии к спине, крепче прижимая ее к себе, но так бережно и любяще, что она поняла: он не станет брать больше, чем она готова ему дать. Но она слишком привыкла к спешке и потому сейчас спешила сама, даже с ним. Когда Лара попыталась ускорить движения, он сдержал ее, прижал чуть сильнее, словно напоминая: «не торопись, я поведу». Эта властная уверенность была не давящей, скорее, освобождающей — от остатков зажатости, смущения, спешки. Он поднял ладонь к ее шее, зафиксировал голову и заставил посмотреть на себя. В его взгляде было все — желание, забота, преданность, и что-то еще, от чего у Лары перехватило дыхание. — Сокровище, — прошептал он, едва касаясь губами ее губ, — думаю, будет лучше продолжить это в спальне. И, обхватив ее под бедрами, легко поднялся с дивана. Она инстинктивно обвила его шею руками, прижимаясь ближе. Сердце колотилось так, будто само хотело вырваться к нему. Борис шагал размеренно, словно не шел в спальню, чтобы заняться сексом, а, например, наслаждался прогулкой. Когда он пересек порог темной спальни и мягко уложил Лару на кровать, девушка заметила горящий в углу тусклый ночник — его света было недостаточно, чтобы осветить комнату целиком, но хватало, чтобы она не испугалась, проснувшись среди ночи. Он склонился над ней, опираясь руками по обе стороны ее головы, и шепнул: — Теперь — без спешки. Она кивнула. Его пальцы нашли ее запястья, сжали их, фиксируя ее руку на подушке. Висок ощутил прикосновение ее губ, и Борис тихо, но с благоговением прошептал: — Я люблю тебя. И поцеловал ее глубже, настойчивее, заставляя раствориться в этом напоре. Его пальцы ловко заскользили по ее одежде, точно зная, где коснуться, чтобы вызвать дрожь, где задержаться, чтобы распалить еще сильнее. Он чуть отстранился, заглянул в глаза, будто проверяя, доверяет ли она ему до конца. Лара ответила взглядом, прямым и ясным, и этого оказалось достаточно. Он отпустил ее запястья, провел пальцами по предплечьям вниз, до локтей, затем до плеч. Потом скользнул к вороту ее блузки. Он не торопился — одна пуговица, затем пауза; другая — и снова пауза. Словно хотел, чтобы она прочувствовала каждое движение. Лара попыталась помочь, но он перехватил ее руку и мягко прижал обратно к подушке, глядя ей в глаза. — Позволь мне, — сказал он тихо, но так, что возразить было невозможно. Ткань постепенно расползалась, обнажая. Он склонился и поцеловал открывшуюся кожу — медленно, с нажимом, оставляя за собой едва ощутимые следы тепла. Когда последняя пуговица поддалась, он осторожно стянул блузку с ее плеч, будто разворачивал драгоценный сверток. Приподнял, подтянул к себе, держа за спину одной рукой, и, казалось, от того места, где была его ладонь, медленно растекалась по всему телу горячая волна. Лара дышала неровно, ее руки вновь потянулись к нему, но Борис поймал ладонь девушки и поднес к своим губам, глядя на нее с таким восхищением, что сжалось сердце. В этом взгляде не было ни тени сомнения; он владел ситуацией и Ларой так, как может владеть только тот, кто любит. — Лара Вернеровна, прошу вас, позвольте мне вести. Она, в этот раз окончательно сдавшись, закрыла глаза и откинула голову, позволяя. Он уложил ее и снова сцепил запястья над головой, но Лара не чувствовала себя пленницей — скорее, партнершей в танце, где все па направлял он. Его губы скользнули от уголка ее рта к щеке, от щеки к шее. Каждый поцелуй был размеренным, тягучим, будто он хотел, чтобы она помнила их один за другим, чтобы в ее памяти отпечатался не спешный миг, а целый узор из прикосновений. Он будто проверял: здесь? — и находил именно те точки, где тело отзывалось быстрее всего. Борис снова занялся ее одеждой. Брюки мягко скользнули вниз, оставив ее в темной ткани белья, которая показалась ему кощунственно тонкой. Он провел ладонью по ее груди, ощутил, как она учащенно вздымается под его рукой, и сдержанно выдохнул. Романов чувствовал ее под руками — теплую, дрожащую, живую — и это ощущение захватывало, возбуждая еще больше. Он всегда умел управлять собой, держать чувства под строгим контролем, но с Ларой это было сложнее. Его желание не было ни грубым, ни мучительным, как под действием стимуляторов, оно стало тихим и ярким огнем, который горел в груди, разливался по жилам, не сжигая, но согревая. Каждое ее движение отзывалось в нем: когда она выгнулась навстречу его рукам, он ощутил, как в теле нарастает напряжение, почти невыносимое, но сладкое. И все же он сдерживал себя, потому что хотел не просто близости — он хотел, чтобы она полностью растворилась в его прикосновениях, доверилась до конца. Он ловил каждую ее реакцию, как когда-то ловил ноты в партитурах. Ее учащенное дыхание, тихий вздох, дрожь под его пальцами — все это было подтверждением: он ведет ее правильно. Власть в его руках не была бременем: она была естественной, такой же, как дыхание. Лара доверилась ему — и от этого у него внутри переворачивалось. Он испытывал восхищение, почти благоговение. Увидев, как ее белье соскользнуло с плеч, он задержал дыхание. Он видел женщин обнаженными и раньше, но никогда не видел их так — драгоценность, сокровище, принадлежащее только ему. Ни тени пустой, лишенной любви похоти, только желание сделать ее своей и одновременно принадлежать ей. Он чувствовал ее возбуждение так же отчетливо, как свое собственное. Прижимался к ней губами, проводил ладонями по телу и понимал, что сдерживаться все труднее. Напряжение внизу живота нарастало, тело требовало разрядки, но Борис не позволял себе ни единого поспешного движения, лаская языком ее грудь, шею, ключицы. И все же, когда она выгнулась к нему с неясным требовательным звуком, когда ее пальцы судорожно вцепились в его волосы, он ощутил, как граница его самообладания становится тонкой, почти прозрачной. В нем становилось все меньше контроля, усиливалась жадность, сдержанная до предела, и та самая тихая ярость желания, что наконец получила трещину в оболочке. Яркими, почти болезненными вспышками по шее и ключицам прошлись его укусы. Он прижался к ней плотнее, почти навалившись, и Лара почувствовала, как в его теле исчезла прежняя властная, но осторожная мягкость. Его поцелуи стали настойчивее, язык вторгался с такой уверенностью, что у нее перехватывало дыхание. Ладони сжали ее бедра крепко и властно, и это было уже не предложение, а утверждение: «ты — моя». Когда Лара извернулась и выразила свое нетерпеливое возбуждение сильным укусом на его плече, он закрыл глаза и застонал, да так, что Лара окончательно потеряла остатки самообладания. Потом впился в губы таким жадным, остервенелым поцелуем, что Лара удовлетворенно подумала: она смогла выбить почву из-под его ног. Он вошел в нее медленно, слушая и наблюдая каждую ее реакцию. Лара зажмурилась, вцепилась пальцами в его плечи и испустила приглушенный стон — не боли, а принятия. Внутри все сжалось и тут же развернулось навстречу ему, принимая. Борис замер, задержав дыхание и пристально глядя на нее. Его руки крепко обхватили ее, но в этом не было силы, только защита и забота. И когда Лара приподняла бедра, дав ему явный, недвусмысленный знак, он двинулся. Сначала осторожно, плавно, позволяя ей привыкнуть к новой близости. Но с каждым разом движения становились глубже, ритм крепче, и в его поступи чувствовалось все: любовь, желание, власть. Каждый его толчок отзывался в ней тягучей, сладкой дрожью, и она тянулась навстречу, требовала еще. Дыхание сбивалось, превращаясь в тихие, отрывистые звуки, и Борис ловил каждый из них, словно ноты в самой важной для него мелодии. Она выгибалась, встречая его в каждом движении, и пальцы вонзались в его спину, оставляя горячие, глубокие царапины. Лара отзывалась, подчинялась его ритму, но в этом подчинении не было слабости, только выбор. И тогда он уже двигался не осторожно, а уверенно, мощно, но все так же бережно, словно даже в своей жадности боялся случайно причинить боль. Его дыхание стало тяжелым, горячим, он все сильнее прижимал её к себе, и их тела сливались в едином ритме. Она слышала его хриплые, сводящие с ума стоны у своего уха, чувствовала, как напрягаются мышцы его плеч, как колотится его сердце. Все вокруг стало неважным, даже этот ночник в углу, ее маячок в пугающей темноте ночного пробуждения. Остались только они — два тела, два сердца, объединенные горячим сбитым дыханием и страстью, что накаляла и подводила к разрядке. «Zwei Bilder nur ein Rahmen, — почему-то мелькнуло у нее в голове. — Ein Körper doch zwei Namen»*. Стоны она по привычке сдерживала. Борис это заметил. Остановившись, он внимательно посмотрел на нее и убрал волосы с щек. — Сокровище, тебе хорошо? — Она недоуменно кивнула, и он продолжил, тяжело дыша: — Тогда почему ты молчишь? — Не могу. — Постарайся для меня. Мне нравится твой голос. Это прозвучало не как просьба, скорее, как нежный приказ, и Лара, обессиленная близостью, почувствовала, что не способна сопротивляться. Когда он ускорил ритм, первый стон тут же сорвался с ее губ, такой тихий, что казался робким. Она сама удивилась, насколько сильно этот звук пронзил ее, как будто вырвался не из горла, а из самой глубины. Борис уловил перемену мгновенно: его движения стали увереннее, мощнее. С каждым его толчком ее стоны становились громче, чище, и впервые выражение собственного удовольствия во время секса не раздражало. Его низкие, хриплые выдохи сливались с ее голосом. Она уже не думала о сдержанности, только отдавалась его ритму, растворяясь в этой силе, любви, власти. И внезапно подумала, какой же это дар — позволить себе быть услышанной, увиденной, полностью принятой. А Борис, прижимая ее к себе, ощущал, что именно этого и ждал: ее открытости, доверия, ее голоса, который теперь принадлежал только ему. С каждой секундой стоны Лары становились чаще, их голоса сливались, создавая новую, единую мелодию — хриплую, жадную, живую. Борис держал ритм уверенно, крепко и в каждом движении словно давал понять, что ведет ее за собой к самому краю, не позволяя потеряться, но и не оставляя ни капли сомнения, что она под его защитой. Она выгибалась, встречая его толчки всем телом, пальцы скользили по его спине, оставляя красные полосы. С другими Лара стеснялась, но с ним даже не думала о том, как выглядит, как звучит. Все растворилось в ощущении его силы, его власти и его любви, которая делала свободной. Борис сам был на пределе: напряжение внутри сжимало, дыхание сбилось, каждое движение отзывалось дрожью в мышцах. Но он продолжал вести ее, пока не понял, что ее тело начинает отвечать все более остро. Стоны девушки стали рваными, дыхание сбилось окончательно, бедра выгибались навстречу, словно требуя большего. — Лара… — выдохнул он ее имя, словно молитву, низко, глухо, почти с надрывом, и этот звук был сильнее любого прикосновения. Она вскрикнула — впервые громко, отчетливо, и ее тело содрогнулось в его руках. Он крепко прижал ее к себе, не давая уйти от этого ощущения, пока она не вздрогнула вся, словно в горячей волне, которая прокатилась от груди до кончиков пальцев. Ее оргазм был стремительным, внезапным, она захлебнулась собственными стонами, не веря, что они исходят от нее самой. И в этот момент Борис не выдержал сам: его собственная разрядка накрыла резкой, мощной волной, заставив тело напрячься и будто выгореть изнутри. Он уткнулся лицом ей в шею, глухо простонал ее имя и еще сильнее прижал к себе, словно боялся отпустить. Его пальцы с такой силой впились в ее бедро, что причинили боль, но ни один этого не заметил. Несколько секунд они двигались навстречу друг другу уже на инерции, пока ритм не сломался, и их обоих не захлестнула опустошающая усталость. Тяжело выдохнув, Борис приподнялся на локтях. Поцеловал ее в висок, скулы, волосы, будто не мог насытиться ее близостью даже после всего. Осыпаемая этими ласками, уставшая и слабая, Лара закрыла глаза и улыбнулась, чувствуя, как его ладонь гладит ее по щеке. Потом ее приподняли — Борис вытащил из-под нее одеяло, уложил девушку обратно и укрыл одеялом обоих, обняв и подоткнув его под нее со спины. Лежа на нем, Лара подумала, что, по-хорошему, надо бы сходить в душ, почистить зубы, заплести волосы перед сном… но она и пошевелиться не могла, такой сильной была усталость. Начало клонить в сон. Но, во-первых, просто так уснуть она не могла, а в-вторых, она буквально чувствовала затылком, как Романов смотрел на нее с такой нежностью, что необходимо было что-то сказать. И она сказала. — Борь? — Да, бесценная? — Хочешь анекдот? Он тяжело вздохнул. — Ты каждый раз после секса будешь травить анекдоты? Хочу понимать, что меня ждет в будущем. — Ну, будущего может и не быть, если захочется, — пробурчала она. — И не мечтай. Рассказывай. — Знаешь, в чем разница между иконой, изображающей Иисуса, и самим Иисусом?.. — Не дожидаясь его ответа, Лара добавила с хитрой улыбкой: — Икона висит на одном гвозде. Романов беззвучно рассмеялся, и Лара, довольно хмыкнув, уткнулась лицом ему в грудь. Больше она не произнесла ни слова и вскоре уснула. Снаружи все было так же тихо, как внутри него, но эта тишина была обманчивой, и он это понимал, потому что хорошо знал цену таким минутам: они всегда заканчивались быстрее, чем хотелось бы. Борис тихо вздохнул и закрыл глаза, позволив себе слабость — ни о чем не думать.