Сквозь дым и тени

Борис проснулся, как обычно, рано — не пробило и шести утра, когда он, осторожно двигаясь, чтобы не потревожить сон Лары, поднялся с постели. Выйдя из душа и зайдя на кухню, он взглянул в окно и подумал: «Совсем как в Роткове». Но это был Торжок — тихий, уютный, столь прекрасный в своей древности и причудливом сочетании величественной старины и необузданного настоящего. Все кругом было ослепительно чистое, даже невинное, и это уже делало Торжок бесконечно далеким от Роткова с его кровью, пропитывавшей землю, и запуганными до отупения жителями. Каменные стены здесь дышали не страхом, а упорством и энергией. И строили Торжок не для безумного поклонения, а для жизни — настоящей, не ее тени. Здесь люди были другие — смелые, сильные, несломленные. Было еще совсем темно, и он заглянул в спальню, проверил, горит ли ночник. Потом посмотрел на Лару, и на сердце у него стало так уютно и спокойно, как не бывало еще ни разу за все время их знакомства. Вот она, здесь, перед ним — обнаженная, спит в его постели после того, как они занимались любовью. Сон ее был спокоен, лицо расслаблено, и дышала она ровно и глубоко. Если он опять не облажается, подумал Борис, поправляя на ней одеяло и подоткнув под нее со всех сторон, она и дальше будет спать спокойно. По телу разливалась приятная, усталая нега, и вместе с ней — теплая память о ночи, приятным трепетом отдававшаяся внутри. Спину пощипывало в тех местах, где ее ногти оставили особенно глубокие следы. Борис не злился на это, наоборот, эти царапины ему нравились — хотя другой он бы этого не позволил. И никогда еще секс с любой из тех, других, не вызывал в нем постоянного желания улыбаться, ни разу до нее он не радовался тому, что впереди еще несколько дней, которые они большей частью посвятят друг другу. С другими после ночи оставались только усталость и равнодушие. С ней — желание снова дотронуться хотя бы до локтя. Легонько, почти неосязаемо поцеловав Лару в макушку и убрав волосы с ее лица, он собрал разбросанную по полу одежду девушки, аккуратно сложил и оставил на банкетке. Отыскав ее телефон, вот уже почти разряженный, Борис, даже не испытав желания взглянуть хотя бы на одно из сорока трех уведомлений, оставил его заряжаться на прикроватной тумбочке. Затем он тихими шагам покинул комнату и отправился на кухню. Он, казалось бы, был свободен. Орден более не требовал его непосредственного участия в своих делах. Ротков не взывал к себе через воспоминания и разговоры с Любой, становившееся все реже. Даже с учетом суммы, которую он каждый месяц перечислял на счет Дмитрия в банке, денег у него было больше, чем он мог потратить. Но тоска, поселившаяся в сердце с того самого момента пробуждения где-то в окрестностях Ярославля, тихой, фоновой тяжестью тревожила разум и душу. Он чувствовал, что от его взгляда ушло что-то очень важное, что-то, чего он не помнил, но когда-то имел. Что это было? Борис задумался над этим, наливая себе кофе из турки. Быть может, книга? Они ведь ее нашли, вероятно даже, что он ее касался. Но она и раньше бывала в непосредственной близости от него, она ведь хранилась в его доме, пока ее не забрали — а ощущение потери посетило его только сейчас. Да, возможно, дело в стимуляторе. Но, имей он тягу к книге, Дмитрий бы предпочел не рисковать и убил его — он не из тех, кто милосерден в ущерб себе и цели. Что тогда? Он сделал первый глоток крепкого кофе. Терпкий вкус и запах заземляли его, возвращали к новой реальности, где можно было просто пить кофе и думать, какую бригаду нанять для ремонта кофейни. Но чувство утраты не отпускало. Он медленно обвел взглядом кухню, отмечая еще не ставшие привычными вещи: турка, зеленая скатерть, чайник с еще не остывшим чаем, который он заранее заварил для Лары. Все вроде бы было на месте, казалось обычным, но вместе с тем пустым. Какой-то фрагмент его души, понял он, остался в прошлом, в Роткове — или в тех тайнах, которые книга хранила для него? Сердце сжималось от этой тихой тоски, и вместе с тем он ощущал невероятное облегчение: он не был больше пленником. Теперь можно было жить этим тихим темпом, с Ларой, с обычными, простыми действиями, которые раньше казались невозможными. И все-таки чего-то в этой идиллической картинке недоставало. Но Борис не собирался поддаваться этому давящему чувству. «Уймись, — сказал он себе. — Ты провел ночь с прекрасной женщиной, а тоскуешь по тому, что тебе никогда не принадлежало и непременно погубило бы». Нужно было заняться делами: настала, наконец, пора взяться за кофейню. Осторожно, стараясь не издавать ни звука, он прошел в кабинет, достал из секретера увесистую папку с документами и погрузился в работу. В течение следующих часов он кропотливо изучал документацию и планировку здания, делал пометки, составлял план закупок. В понедельник нужно будет обойти кучу инстанций. Налоговая — первоочередная задача. «Да уж, — со вздохом подумал он, — рай недостижим, зато ад уже открыт, и работает он с девяти до шести». Он пролистывал смету на оборудование, ставил галочки напротив позиций, которые можно купить сразу, и делал пометки там, где требовалось подождать. В целом, с техникой у предыдущего владельца все было в порядке, и по условиям договора все это переходило Борису. Однако кофемашину он все же решил менять. Лара советовала ему взять рожковую и на всякий случай прикупить еще и автоматическую, ссылаясь на то, что береженого бог бережет. Интерьер нужно было менять. «Барная стойка, — думал он, — столы и стулья — без кричащих изысков, но надежные и стильные. Стены… хм, лофт? И плакаты». Он обратился к эскизам, которые набросал давным-давно, и со вздохом осознал, что работы будет море. «Проклятье, столько бумаг на одно заведение, где всего-то кофе да булочки. Для оружейного склада, наверное, меньше требуется». Блокнот постепенно заполнялся множеством заметок. Борис любил эту прелестную иллюзию нормальной жизни, которую ему дарила эта суета, обещающая в будущем забрать немало нервов, но все же такая умиротворяющая, если сравнивать с тем же Орденом и культом. На какие-то драгоценные, но такие короткие мгновения он мог сказать себе: «Я обычный человек. Индивидуальный предприниматель в провинции без скелетов в шкафу и теней за плечами», и словно вся кровь и грязь сходила с его рук. Он захлопнул папку, глотнул уже остывшего кофе и понял, что утро незаметно перешло в день. В кабинете стало светлее. Снегопад и не думал заканчиваться, и Романов подумал: было бы славно, если бы они с Ларой успели прогуляться до того, как вся эта чистая белоснежная красота смешается с грязью и исчезнет. В дверь трижды постучались. — Сокровище, входи. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась Лара — улыбающаяся, выспавшаяся и сияющая. Она хитро прищурилась, подходя: — А если бы это была не я, а тетенька из налоговой? Борис усмехнулся и закрыл папку. — Ее бы я тоже назвал сокровищем. Уверен, это сильно упростило бы возню с декларациями. — Ага. И на прощание такое сокровище обдерет тебя, как липку. — Зато с любовью. Он отставил чашку и подпер подбородок рукой, даже не пытаясь делать вид, будто не рассматривает каждую деталь в Ларе. Длинные темные волосы, тщательно расчесанные, были откинуты за спину, и вместе с белыми отсветами снегопада они делали ее кожу еще бледнее. Она не наносила макияж; это был первый раз, когда он видел ее полностью ненакрашенной, и взгляд сразу зацепился за круги под ее глазами. «Великий боже, — подумалось ему, — эта женщина когда-нибудь начнет хорошо спать?». Впрочем, она все равно выглядела бесподобно — особенно и главной частью потому, что надела его футболку. Она была сильно ей велика, по длине походила до середины тонких бедер, а плечи и рукава сползли ниже локтей. И все же в этом было что-то притягательное — домашняя, уютная Лара, одетая в одну футболку, которую стянула у него же. На другой женщине это выглядело бы нелепо, но с Ларой превращалось в само воплощение соблазнительности: маленькая, тонкая, в его вещи, словно нарочно присвоенной. Борис привлек ее к себе и усадил на колени. Пахло от нее потрясающе — свежестью, фруктовым гелем для душа и, совсем чуть-чуть — ее телом. — Вижу, тебе понравились эти тапочки, — улыбнулся он, увидев, как она болтает ногами. Тапки-покемоны действительно были что надо: настолько пушистые, что казались смехотворно огромными, ядовито-зеленые и с длинными ушками. Они случайно попались ему на глаза в магазине одежды несколько недель назад, и тут же, не думая, Борис купил их — знал, что Лара будет в восторге. — А то ж. Это самые дурацкие тапки, которые я когда-либо видела, — радостно произнесла она. — Спасибо. Тихо рассмеявшись, Борис чмокнул ее в макушку. — Обращайся, драгоценная. Как спалось? — Презамечательно. Мне снилось, что я дралась с какими-то странными зомби в заснеженном городе. Напомнило сюжет «The Last of Us». — Прости? Светло-зеленые глаза посмотрели на него с укором, и Лара разразилась возмущенной тирадой: — Боже мой, Борис Александрович! Пробелы в вашем культурном образовании ужасают все больше и больше. «The Last of Us» — это видеоигра такая. Лучшая — не только в своем роде, но в игровой индустрии в целом. Это же классика, а классику знать надо. Все-таки нужно взяться за твое образование, это все никуда не годится. Ни «Игры престолов», ни ластухи, ни, господи прости, Меладзе не знаешь. Тебя ни в одно приличное общество с такими данными не пустят. — Вот как? — он заправил прядь волос ей за ухо, ничуть не задетый. — И с чего же начнем? — У тебя есть плейстешн? Желательно четвертая. — Нет, моя драгоценная. Меня не интересуют видеоигры. «Пиздарики-фонарики, — мысленно ужаснулась Лара, — мы вообще как с тобой коннект поймали?». Вслух же она проговорила: — Плохо. У меня тоже. Но ничего, мы у Германа возьмем. Надеюсь, телевизор у тебя не для антуража? Я имею в виду, он рабочий? — Рабочий. Герман — это молодой человек твоей лучшей подруги? — уточнил Борис. — И наш с мелким друг по совместительству. Ой, я все забываю, что обещалась познакомить тебя с друзьями. Она сказала это походя, словно речь шла о посещении стоматолога. Для него же это звучало как приглашение в ее мирок. Романов мгновенно оценил этот жест, но в ближайшее время ему не хотелось видеть людей в принципе. — Отличная идея, но не сегодня. — Разумеется, — согласилась Лара, вспоминая творческий беспорядок в квартире друзей и их бешеную кошку Зюзю. — Но плойку я бы хотела забрать сегодня. Мне все равно нужно съездить домой за вещами. Не могу, понимаешь ли, спать спокойно, если не обнимаю плюшевого мишку. — А я тебе на что, сокровище? — Это другое, ты не понимаешь. Он тихо рассмеялся и провел рукой по ее спине, вызвав у нее мурашки. Прикрыв глаза, Лара откинула голову. — Сможешь подвезти меня сначала до дома, а потом до Насти с Герой? — спросила она, довольно улыбаясь и не видя, как изменился взгляд Бориса, направленный на нее. — Без проблем. Где они живут? — На Бадюлина. — Съездим, сокровище. Не хочешь после пообедать где-нибудь? — Хм… может, закажем пиццу и поиграем в плойку? Честно говоря, соскучилась по джойстику. «Непременно нужно купить ей приставку, — подумал Борис, рассматривая рыжие искры в ее волосах. — Если для нее это так важно — пусть играет. Боже, а я ведь даже не знаю, когда у нее день рождения». — Хорошо, бесценная. Ответишь на один вопрос? — М? — Когда у тебя день рождения? — Седьмого декабря. Я Стрелец. Хм, ты же Козерог... интересно, мы вообще совместимы? Он мягко, бархатисто рассмеялся, и Лара подумала про себя, что, если он еще раз так рассмеется, она набросится на него прямо здесь, в этом прохладном кабинете. — Веришь в астрологию? — Нет. Это чушь собачья. Но я уважаю гадание. Если, конечно, мы не говорим о шарлатанстве. В свое время мы с Настей гадали на таро, пытались узнать что-нибудь о тебе. Ему тут же расхотелось смеяться. Он настороженно глянул на девушку, но она все так же сидела, расслабившись и закрыв глаза. «Она ничего не знает, — с облегчением подумал он. — Хвала небесам». Успокоившись, он бессознательным жестом вновь погладил ее по спине, затем легким, почти неощутимым касанием прошелся по бедру до колена. Лара чуть вздрогнула и, подняв веки, пристально посмотрела на него с огоньком во взгляде. — И что узнали? — Он притянул ее поближе и уткнулся носом в шею, вызвав у нее тихий вздох. — Ничего интересного, только убедились, что ты не черт. Ну, что, — она слезла с его колен, — я пойду собираться? — Постой. Одним движением левой руки он смел со стола папки и блокноты, правой притянул Лару к себе и усадил на стол, впившись поцелуем в шею. Бумаги разлетелись по полу и почти наверняка ужасно перепутались, но Борису, в перерыве между ласками снимающему футболку с Лары, было откровенно все равно. А уж Ларе — тем более. А в это время квартирка на улице Бадюлина встречала новый день совсем иначе. В жизни Германа Илвеса было два бога. Один, как он считал, покинул их давным-давно, о чем бы ни говорил ему отец. Второй бог, лохматый, с подтеками туши под глазами, одетый в огромную футболку и старые, оставшиеся еще с девятого класса, треники, пританцовывал у плиты под «My Chemical Romance», готовя манную кашу — с комочками, как Настя и любила. Герман их терпеть не мог, как и кашу в принципе, так что предпочел остатки вчерашних макарон и котлетки, которые передала Ирина Викторовна. Ему нравилась эта ленивая суета после долгого сна. По субботам они всегда спали допоздна, потому что либо играли до поздней ночи, либо гуляли, либо занимались любовью — исступленно и изнуряюще, так, что поначалу Настя даже не смотрела ему в глаза наутро. Герман был расслаблен, умиротворен. Кухонные часы, которые Настя выпросила у своей мамы, показывали половину второго; за окном все так же валил снег, как бы намекая, что пора бы уже переходить с нежно любимых кроссовок и худи на теплые ботинки и куртки. Тихо гудел старенький холодильник, урчала, поедая корм, вредная кошка Зюзя, причудливыми узорами клубился дым от подиков, которые курили и он, и Настя. Настя была странно веселая вот уже больше часа. До этого она слегка тревожно повествовала о том, что от Лары с семи часов вчерашнего вечера ни слуху, ни духу. Слушая ее, Герман улыбался, прекрасно понимая, что Фюрер, как они прозвали подругу, в гостях у Романова вовсе не кроссворды разгадывает. А потом, заглянув в телефон, Настя отчего-то смолкла и заулыбалась, да так, словно выиграла пожизненный запас пива и сухариков с сыром. Она ничего не стала говорить, только сообщила, что вот-вот приедет Лара — одолжить плойку и сообщить важные новости. Лара действительно приехала быстро: Настя только-только доела кашу, как раздался звонок в домофон. Герман, кряхтя от боли в коленях, пошел открывать дверь — и несколько минут спустя Гессен вошла на кухню с ужасно красным лицом и блестящими глазами. Настя взглянула на нее, их взгляды пересеклись, и Лара медленно расцвела в смущенной улыбке. Это вызвало у Рыковой победный вскрик: — Переспали! — Погромче, а то соседи могут не услышать, — пробурчала Лара, садясь и чуть кривясь от боли в бедре. — Слава богу, — отозвался Герман. — Мы уж думали, что он гей. Глаза у Насти так и сияли; схватив подругу за руку, она усадила ее поближе и спешно налила ей чаю. — Ну, слушай, — рассмеялась она, глядя в лицо Лары, — сияешь так, будто тебя не трахнули, а подключили к космосу. Рассказывай. Лара фыркнула: — Можно я хотя бы чаю выпью?.. — Ты понимаешь, что я не спала до трех, все о тебе парилась? Гера вообще сказал, что тебя там расчленили. Герман задумчиво проговорил, протирая очки: — Я не то чтобы против расчленения, но ты мне сотку торчишь. Рубашку хоть сняла с него? Лара закатила глаза и цокнула, но улыбка так и играла на ее губах, и была в ее облике непривычная мягкость и расслабленность. Глядя на это, Настя ухмыльнулась: — Мне кажется, у них там был сеанс духовного очищения через физическое проникновение. Иначе я не понимаю, че она сидит тут такая просветленная. — Мы тебя слушаем. Желательно с деталями, миллиметрами и звуковыми эффектами. Настя прыснула со смеху, хлопнула парня по плечу: — Не спугни ее, она только-только нарушила целибат! Хотя да… Миллиметры важны. И продолжительность. Очень важны. — У вас чувство такта есть вообще? — Атрофировано, — невозмутимо сказал Герман. — Озабоченные, — вздохнула Лара и погладила прыгнувшую к ней на колени Зюзю. — Окей. Да, все было. Да, мне очень понравилось. Он отличный любовник. — Стоп, — подняла руку Настя. — А подробнее? Как все было? Гессен призадумалась, пытаясь сформулировать все то, что испытала ночью. — Хм. Любяще. Оберегающе. Властно. С шепотом и с поцелуями. И да, кстати, он покусывает. Шея, плечи. Это… — …секс, — подытожил Герман, мечтательно глядя куда-то вверх. — Люблю, когда женщины так рассказывают. А царапины? Были? Лара вновь вздохнула, уткнувшись лицом в ладони, щеки у нее так и пылали: — Да, я постаралась. Она вспомнила, как утром, уже после секса в кабинете, ее пальцы осторожно скользили по его коже, будто проверяя прочность собственной подписи. Царапин было много, какие-то уже почти зажили, а какие-то были столь глубоки, что обещали зудеть несколько дней. Затем вихрем в голове пронеслись трепетные картинки: ее руки на его спине, близость его тела, мощные толчки, отрывистые стоны у обоих. Встрепанные светлые волосы, щекочущие ее шею вслед за губами, неистово, одержимо сминающими ее кожу. Властный, и в то же время полный вожделения взгляд голубых глаз, напоминавших заледеневшее озеро. Укусы в шею. Голос Германа отвлек ее от мыслей: — Оберег от шлюх типа? — Типа да. Зюзя позавидовала бы. — Ну, моя, — гордо сказала Настя. — Ну, а размеры? — Камон, это уже чересчур! Настя и Герман переглянулись. — Корнишон, что ли? — недоуменно спросил Герман, спровоцировав у возлюбленной приступ хохота. — Я вас ненавижу, — простонала Гессен. — Нет. Все там хорошо. — Он стонет? Или пыхтит, как скуфчик? — Стонет. Низко. Очень низко. У меня от этого нервная система обновилась. — А сколько раз было? — Дважды. Ночью и утром. — А он говорил что-нибудь? — Да. Шептал, целовал, называл по имени. Утром сказал «черт», когда я снова царапнула. По-моему, ему понравилось. — Боже, я не выдержу. Я так за тебя счастлива! Ты его видела спросонья? Или, как обычно, спала, пока в тебя палкой не ткнули? — Прозвучало двояко. — Кстати, да. Когда я проснулась, он уже с доками возился. А потом уже не до разглядываний было. Друзья рассмеялись и похлопали ее по спине. — Свершилось, — обобщил Герман и придвинул к ней вазочку с конфетами «Буревестник». — Ты кушай, кушай. Он тебя хоть покормил? — Мне не хотелось. — Понравилось? — О да, — с чувством подтвердила Гессен. — Я никогда еще не чувствовала себя настолько желанной. И любимой. — Ну, хоть добрее станешь, коли регулярный секс нарисовался… — Гера, не доводи до греха, закрой жувало. — Так ты уже нагрешила. Забыла, что секс вне брака — это блуд? — Ой, да кто бы говорил, — поморщилась Настя. — Плойку принеси, пусть девочка самоутверждается за счет мажорика. Зюзя капризно мяукнула и потерлась головой об Лару. Скромно улыбнувшись, Гессен погладила кошку и взяла конфетку. Внутри у нее царила безмятежность и тихое счастье.

***

— В ней столько же от Лорелеи, сколько в кошке от телевизора. — Игорь покачал головой. — От нее не будет никакого толку, уверяю вас. — Откуда такая уверенность? — Я, конечно, не имел чести знать Лорелею лично, но что-то мне подсказывает, что бабуленька была шустра. А внучка даже не тень ее — лишь неуловимое напоминание. Скромная, недоверчивая, тревожная, абсолютно отсутствуют амбиции. Нет, она нам не помощница. Его начальник, задумчиво крутя в руках карандаш, смотрел куда-то сквозь Игоря, словно не замечал его присутствия. Но Аралов знал: Дмитрий его слышит. Просто молчит, обдумывает информацию, предполагает. — В тебе говорит Орден или родственные чувства? — вдруг спросил Дмитрий, вперив в него острый взгляд. Игорь давно знал ответ, но ответил небрежно, махнув при этом рукой: — Орден. — Уверен? Мне думается, ты пытаешься уберечь племянницу. — Если выбор будет стоять между одной и миллиардами, можете не сомневаться, я приму верное решение. Дмитрий постучал ручкой по столешнице. — А что насчет ее брата? — Оболтус и лоботряс. Нет, босс, нынешние Гессены не представляют собой ничего общего с Лорелеей. Вся слава и сила рода погибла в тот день, когда она решила покинуть Орден. — Жаль. Госпожа Гессен была сильной личностью, незаурядной и по-настоящему мудрой. Прискорбно, что она унесла в могилу все то, что должно было достаться потомкам. — Не все коту масленица. — Верно. Как тебе смена обстановки? «Нервотрепка, тупые коллеги, твои грязные делишки, — с презрением подумал Игорь. — Всю жизнь мечтал». — Приемлемо. — Славно. Продолжай наблюдать за Гессенами, — проговорил Дмитрий. — Можешь идти. Аралов сделал несколько шагов к двери и уже взялся за ручку, но вдруг спросил, повернув голову к начальнику: — А что с Романовым? Дмитрий перевел на него взгляд: — А что с ним? — Вы так и будете водить его за нос? — А какое тебе до этого дело? — Если он узнает, несладко придется нам всем. Вы помните, что натворил в свое время его дед? — Он не узнает. Мальчишка сам загнал себя в угол, когда решил, что культ — его враг. А теперь иди. «Мутный тип, — размышлял Игорь, идя по коридору. — Романов, конечно, сам виноват, что так лажанул. Но играть им, как куклой — это уже чересчур. У этого старика вообще есть чувство порядочности? Того гляди, и меня в расход пустит, когда того потребуют его интересы… или высокоблагородная цель». А в чем она заключается, эта самая цель? Когда-то давно, больше двадцати лет назад, вступив в Орден, Игорь думал, что знает ответ на этот вопрос. Баланс, тайна, благополучие мира. Он работал во имя этого, не покладая рук, отдавая всего себя и положив на алтарь все то, о чем когда-то мечтал: право на личное счастье, семью, несбывшиеся мечтания о собственной семье. Он не жалел ни об одной из этих утрат — разве что иногда колола грусть, когда он видел, как растет малышка Лара и сорванец Сашка и с какой любовью смотрит сестра на своего мужа. Но все это, он верил, в конечном итоге должно было окупиться. Однако с годами Игорь Аралов понимал: его надули. Если когда-то Орден и являл собой то, что должно вставать между миром и тьмой, то от этого давно не осталось и следа. Сплошная бюрократия и игра престолов. Каждый рвется к власти, каждый хочет выслужиться, а что до мира — так всем плевать. Еще и Книгу умудрились упустить. Хорошо хоть, что вовремя спохватились и вернули, но Игорь понимал: не прими Романов участие в миссии, пиздец был бы неминуем. «Куда мы катимся? Что я делаю? И что я могу сделать?». Игорь не знал ответа на эти вопросы. Там, в Шверине, было как-то проще, масштабы морального и бюрократического разложения не достигли таких высот. Конечно, дураков хватало и там, но немцы о цели помнили и порядка придерживались. Что творилось здесь — описанию не поддавалось. Да, Дмитрий Тарковский, казалось бы, стремился уберечь то немногое, что осталось в мире и Ордене от порядка… но Игорь понимал: в первую очередь он преследует какие-то свои цели, и, случись беда, на Тарковского рассчитывать не стоит. Убежит, прихватив Книгу, и все, пиши пропало, выкручивайся, как хочешь. А беда случится — Аралов это чувствовал. Не завтра, не на следующей неделе, но произойдет. И что ждет их всех? В одиночку ему мир не спасти, он отдавал себе в этом отчет. Спасти бы своих… но как? Что он может сделать, если жить ему от силы год? Кто спасет родителей, сестру, племянников? Мир его уже не интересовал — слишком много крови лилось, слишком много жестокости увидел Игорь Аралов, пока сражался за то, что считал ценностью текущего порядка. Он вышел из здания. Прищурившись, долго смотрел на пасмурное, унылое небо. Сколько еще они все могут смотреть вверх, сколько им всем осталось до того дня, как небо падет на землю, похоронив их всех? Сев в машину, Игорь завел мотор. Дорога предстояла долгая… но он надеялся, что встреча с Малеком оправдает и сутки за рулем, и его собственные ожидания.