Сквозь дым и тени

Люди Малеку вполне себе нравились. Не все, конечно, и не всегда. Но все же было что-то в них любопытное, временами забавное, временами — дико раздражающее. А иногда их поступки приводили его в ярость. Как сейчас, например; закончив копать могилу, в которой теперь покоился Игорь Аралов, Малек чувствовал неистовое желание растерзать каждого, кто был причастен к его смерти. Пулю выпустил один, но вина лежит на многих. До этого вечера он не придавал слишком большого значения факту существования в своей жизни абсурдной, на его взгляд, связи с Игорем, хоть и длилась эта связь почти двадцать лет. Некая привязанность, родившаяся из совместной работы и не погибшая, когда он честно рассказал Игорю, что он такое и какие цели преследует. Но Аралов мало того, что понял — он еще и умудрился сохранить верность тому, что считал дружбой между ними. И это при том, что вскоре после этого парень вступил в Орден. С его стороны никогда не было никакой ненависти, страха, идеологической борьбы или попыток переманить на свою сторону. Малека это удивляло и заставляло уважать Аралова еще больше. Собственно, Аралов долгое время был единственным представителем рода человеческого, заслуживающим уважения Синнера. И вот теперь его нет. Осталось только бренное тело, которое совсем скоро сожрут черви в яме, что наспех для него выкопал демон, против которого он боролся всю жизнь. Малек всегда считал людей, несмотря на свою несколько извращенную симпатию к ним, не стоящими его переживаний и тем более особого отношения. Но теперь внутри у него было странно пусто и в то же время тяжело. И закипала ярость: у Аралова времени и так было в обрез, а Орден отнял у него даже эти крохи. Да, если смотреть с их стороны, то убийство было оправданным. Но их видение ситуации Малека мало заботило. Ответят. Все. Он тяжело вздохнул и опустил голову на аккуратный холмик, под которым лежало тело друга. У людей принято произносить речи на похоронах. Здесь должны были бы присутствовать члены его семьи, все должно быть по-другому. Но еще несколько часов назад, склонившись над бездыханным телом Аралова, Малек принял решение замести все следы. Его семье будет безопаснее не знать. Игорь не просил о том, но теперь, когда его нет, обеспечение безопасности его семьи стало задачей Малека. То была не сентиментальность, но дань уважения, последняя услуга давнему другу. Игорь, лишенный последних крох времени, заслуживал хотя бы этой мелочи. Он долго глядел в могилу, ведя безмолвный диалог с тем, кто больше никогда его не услышит. Потом обернулся и движением пальцев сделал насечку на растущей рядом березе. Бросив на могилу последний взгляд, он растворился в темноте.

***

День рождения Лары приблизился совсем незаметно. Или это она не замечала течения времени в текущем ее состоянии? Когда-то она любила этот праздник, особенно в детстве — и без того привыкшая ко всеобъемлющей любви семьи, в этот день она получала столько внимания, поздравлений и, конечно же, подарков, что счастье ее было безгранично. Но после случилась измена и предательство подруги, а годом позднее, именно в день своего девятнадцатилетия, Лара узнала, что уже никогда не родит ребенка. С тех пор самый важный праздник утратил свою важность и очарование. Конечно, были и поздравления, и подарки, но ощущался этот день как-то серо, приглушенно, и Лара не слишком-то его любила. С улыбкой и благодарностью принимала пожелания счастья и дары, но, в общем-то, в глубине души она уже не считала седьмое декабря сколь-нибудь важной датой. Днем субботы она вышла из дома и неспешным шагом направилась в сторону Луначарской, то и дело нащупывая в кармане ключи от квартиры Бориса. Вчера он сделал копию со своих и передал их ей при встрече, сказав: «Мой дом — твой дом. Приходи в любое время, тебе всегда будут рады». Она не могла точно сформулировать то, какими чувствами отозвался в ней этот жест Бориса, как бы ни старалась, но в груди каждый раз тянуло и щемило, когда она думала об этом или касалась холодного металла ключей. Ее дом там же, где и его. И странно, и волнующе, и до слез. Ее пальцы то и дело касались ключей, и, несмотря на всю тяжесть так и не отпустивших воспоминаний, ей стало спокойно. С Борисом было совсем просто. Он не давил, не пытался ее «спасать», не задавал лишних вопросов. Он просто был рядом. Его присутствие, еще полгода назад казавшееся странным и временами пугающим, стало для нее чем-то естественным. Не было необходимости скрывать свои страхи или оправдываться за то, что чувствовала, за то, кем она была. Он принимал ее такой, какая она есть, со всеми ее замашками, переживаниями и сложностями. Он не задавал ей вопросов, на которые она не была готова отвечать, и не требовал быстрых решений, смеялся, когда она травила анекдоты, помнил, что она очень любит кислые мандарины, а по воскресеньям любит допоздна валяться в постели и ничего не делать. Это было таким облегчением — не пытаться быть другой. Он знал, что ее внутренний мир не всегда понятен даже ей самой, и никогда не заставлял ее казаться кем-то, кем она не хотела бы быть. Вместо этого он умел слушать, поддерживать, понимать ее молчание, взгляды, и эти немые паузы между словами, когда она просто не могла что-то сказать. В эти моменты он не пытался исправить ее, он просто сидел рядом, давая ей пространство для собственных мыслей. Это была не сказка, но принятие, безусловное и глубокое, как любовь, которую он доказывал раз за разом. И в этом было все, чего она хотела. Погода была пречудесная. Светило зимнее солнце, в его лучах искрились мелкие снежинки, слетавшие с деревьев от легкого ветерка. Было морозно, и всюду царила тишина. Город давно уже проснулся, но не бурлил, и лишь изредка в поле зрения Лары попадали люди. Даже вертолеты почти не шумели. Когда девушка вышла, она буквально ощутила, как замерзают и слипаются аккуратно накрашенные ресницы, а сквозь одежду ее пронизывал первый мороз. Когда-то зима казалась ей пустой и мрачной. Но теперь поднимавшаяся снежная пыльца, потоки холодного воздуха и мягкие тени зимнего солнца давали ей странное чувство наполненности. Жизнь всегда имела смысл и никогда не останавливалась, но с Борисом Романовым она ощущалась так, словно в практически собранный пазл вставили недостающий элемент. Борис был в кабинете, когда она тихо вошла в квартиру и, раздевшись, заглянула в комнаты, ища его. Надев наушники и тихо напевая себе под нос, мужчина изучал очередной акт; когда она подошла ближе, он поднял голову, и его лицо, до этой секунды сосредоточенно нахмуренное, озарила радостная улыбка. — Здравствуй, цин, — проговорил он и пригласительным жестом раскинул руки. — Привет. — Она с охотой уселась ему на колени. — Как ты меня назвал? — «Цин». Радость в переводе с осетинского. Ты всегда привносишь это чувство. — Даже когда не даю спать по ночам, потому что очень хочу обсудить цены на бензин и политический режим Северной Кореи? — лукаво улыбнулась Лара. — Особенно когда не даешь спать по ночам. Заправив прядь волос ей за ухо, он коротко поцеловал в щеку и прижался лбом к ее виску. Лара с довольной улыбкой стала болтать ногами. — Твои родители уже приехали? — Нет, они только к девяти утра будут. — Девушка пытливо посмотрела ему в лицо. — Не боишься знакомства? Все-таки это серьезный шаг. Он был все так же расслаблен, и мягкая улыбка не исчезла с его губ, когда он ответил: — Разговор с налоговой — вот чего стоит бояться. А знакомство с семьей любимой женщины — это даже не хороший тон, это необходимость. — Ты же понимаешь, они заведут разговор о твоей семье. — Разумеется. И что же? — Я думаю, тебя это калит. — Что-что? «Калит»? — Ну, раздражает. — Ох уж этот молодежный сленг… — вздохнул он. — Нет, мое солнце и звезды, ничего страшного в этом нет. Я бы на их месте тоже спрашивал. Мне было бы важно знать как можно больше о человеке, с которым собирается строить свою жизнь мое дитя. Оставим это. Что еще меня может ждать, как считаешь? — Да ничего такого. Думаю, мама с папой и так знают о тебе достаточно. Папа ведь работает айтишником, да еще и на военном заводе. Он вполне мог поднять всю интересующую его информацию. Говоря это, она незаметно наблюдала за его реакцией, коей, впрочем, не последовало: Романов ничуть не изменился в лице. — Даже так, — лениво протянул он, играясь с ее волосами. — Ага. Тебя это не беспокоит? — Нет, моя красавица. — Помолчав немного, он сказал: — Люба прислала мне семейный фотоальбом. Хочешь взглянуть? Мгновенно оживившись, вмиг ощутившая любопытство и непонятную нежность Лара обрадованно заулыбалась. — Шутишь, что ли? Хочу, конечно! Мягко улыбаясь, Борис, не отстраняя девушку, открыл ящик стола и, достав увесистый альбом, положил его на стол, прямо перед ней. Лара нетерпеливо протянула руку и, открыв, заулыбалась еще шире: на первой фотографии был изображен Борис, одетый в парадную школьную форму, с огромным рюкзаком за плечами и не меньших размеров букетом роз в руках. Довольный, смущенно улыбающийся, он стоял во дворе большой, но старенькой на вид школы. — Да ты тут очаровашка, — фыркнула Гессен. — Особенно с этой челкой. Что там дальше?.. о, это твои родители? Она с любопытством воззрилась на следующее фото. На ней были изображены совсем молодые люди, приблизительно ее ровесники. Они стояли в изящной позе, прислонившись к стене большого здания, и смотрели в камеру без улыбки, но и не холодно. От этих людей веяло гордостью, лишенной высокомерия, и высокородством без всякого намека на надменность. Лара пригляделась. Борис абсолютно точно по большей части унаследовал отцовские черты: те же светлые волосы, правда, иначе стриженые; точно такие же глаза, брови, форма лица, губ, гордая осанка и статное телосложение — все отцовское. А вот нос и выражение глаз достались ему от матери. Они оба были очень красивы, но по-разному. Красота Александра Романова была истинно аристократической, холодной, и от того этот человек казался неприступным, словно скала. А вот мама Бориса выглядела, несмотря на выдающуюся красоту, человеком куда более приветливым и оживленным, пусть и выражение ее лица на этой фотографии было сдержанное. — Да, — мягко проговорил Борис, — это они. Здесь мама уже беременна мной. — А сколько им было лет, когда ты родился? — Маме исполнилось двадцать три года на следующий день после моего рождения. Отцу было двадцать пять с половиной. — Такие красивые… а как звали твою маму? — Ольга Юрьевна. — А сколько им было, когда… — Маме — двадцать три. Отцу в тот день стукнуло двадцать шесть. Их фотографий было не так много, и почти на всех они были с Борисом — совсем маленьким, даже крошечным. Он, оказывается, тоже родился недоношенным, но не столь сильно, как Лара — на тридцать седьмой неделе беременности его мама узнала о смерти своей сестры, что привело к преждевременным родам. А еще у них была кошка Маруся, которую Борис обожал тискать и всюду таскал с собой все детство; она была запечатлена почти на всех фотографиях, сделанных до подросткового возраста Романова, а после уже не появлялась. Согласно пояснению Бориса, она умерла, когда ему было около тринадцати лет. А потом Лара увидела незнакомую ей средних лет женщину, полноватую, красивую и с очень добрым лицом. Она вопросительно взглянула на Бориса, и тот с улыбкой пояснил: — Это Люба. Я бы хотел вас познакомить. Лара не отвела взгляда и не занервничала. Только слегка прищурилась. Потом кивнула: — Да, я думаю, стоит это сделать. Ответом ей стала широкая, радостная улыбка. — Я знал, что ты скажешь «да», — сказал он с такой искренностью, что Лара почувствовала, как в груди разливается тепло. — Но я все равно рад. Вы обе значите для меня больше, чем кто-либо, и я хочу, чтобы вы были знакомы. В конце концов, этого требуют приличия. — Ты все так же хочешь, чтобы это был видеозвонок? — Да. В Сибирь я больше ни ногой, что бы ни случилось. — Почему? Этот вопрос вырвался у нее сам собой, прежде, чем она подумала, стоит ли вообще об этом спрашивать. Борис не разозлился и не заерзал — все так же глядел ей в глаза, но его взгляд стал таким же отрешенным, каким был в первую их встречу, когда он стоял один, совсем потерянный в чужом городе. — Думаю, моя драгоценная, это тот самый вопрос, на который я никогда не захочу давать тебе ответ. Как насчет ужина? Часами позднее Борис, выйдя из душа, задумался. Впрочем, нет, скорее, он продолжал думать о вопросе Лары, и все эти несколько часов его не отпускала мысль о том, что рано или поздно он должен будет рассказать ей обо всем, если не хочет потерять. За ужином, во время разговоров, секса, последних обсуждений сюрприза для Лары, который он готовил вместе с Германом, Настей и Сашей — все это время в его голове неотступно стучало: «как мне поступить?». Если она узнает правду, он потеряет ее. В этом Романов не сомневался. Ни один здоровый человек не сможет мириться с таким ужасом. Если он будет молчать и дальше, есть призрачная надежда на то, что Лара никогда ни о чем не узнает. Борис не верил в то, что все тайное рано или поздно становится явным. Временами у него создавалось впечатление, что Лара чувствовала что-то, даже если не осознавала этого. И хотя он мог продолжать скрывать правду, делая вид, что все нормально, глубоко внутри он ощущал, что, если он не раскроет ей свое прошлое и некоторые детали настоящего, она не простит его, когда правда все-таки откроется. И дело будет не в культе или Ордене. Она не простит ему лжи. Но что делать? Он был слишком глубоко одержим, слишком любил ее, чтобы позволить себе все разрушить. Признание было бы концом. И он знал, что она бы не смогла спустить ему это с рук. Даже если бы захотела, что, впрочем, маловероятно — слишком многое Лара в свое время прощала и слишком сильно корила себя за это, чтобы повторить эту ошибку теперь. Она уже спала, когда он тихонько вошел в спальню. Видимо, слушала музыку и настолько устала, что умудрилась уснуть прямо в наушниках, невзирая на бьющий по голове индастриал. Борис не мог не улыбнуться, глядя на нее: наушники почти съехали с ушей, тщательно расчесанные перед сном волосы растрепаны, одеяло скомкано и лежит поодаль, пижама уже смята. Что за жизнь будет без нее? А что за жизнь будет у Лары, если однажды по обоим ударят последствия его лжи и прошлого? За себя Романов не слишком опасался — справится, как и раньше. А Лара? Как она будет с этим жить? И должна ли она проходить через все это лишь потому, что в свое время он оказался слишком малодушен, чтобы рассказать ей правду? Он приблизился и осторожно, стараясь не разбудить, снял с Лары наушники. Потом поднес их к уху, чтобы расслышать, что же играет. Die Wahrheit ist wie ein Gewitter es kommt zu dir du kannst es horen. Резко нажав на кнопку паузы, Борис отбросил наушники на кровать и долго смотрел на них, словно на ядовитую змею.