Сквозь дым и тени

Сон был странный и страшный. Она сидела, прислонившись к дереву в глухом заснеженном лесу, и холод пронизывал до костей, но она почти не чувствовала этого, оглушенная горем. В груди у нее была давящая пустота, и она, не осознавая, начала тихо напевать — без слов, растягивая звуки на манер непонятный, но смутно знакомый. Гул ветра в кронах деревьев подхватил мелодию, усилил, сделал бесконечной, как одолевающая ее боль. Она, казалось, заполняла все тело — сжимала сердце ледяной рукой, холодными иглами шла по венам, давила на кончики пальцев, окрашенные в алый цвет кровью — чужой, но в то же время такой родной. Лара шевельнулась, пытаясь понять, чья же это кровь, — и в тот же миг распахнулись большие светло-зеленые глаза человека, лежавшего на ее коленях. Звон будильника, который она забыла отключить, вырвал ее из сна, возвещая, что наступило седьмое декабря. Вытянув из-под одеяла руку, Лара наощупь отыскала телефон и движением пальца выключила будильник, пробормотав: — Сука бестактная. В комнате было тепло, но пальцы все еще казались холодными и липкими от крови. Лара посмотрела на руки. Конечно же, чистые. Но в голове все еще звучал этот тихий напев, который она смутно помнила из детства. Что это было? В горле совсем пересохло. Неохотно вынырнув из-под теплого одеяла, Лара потянулась к бутылке воды с лимоном. «Пиздец, — думала она, поглощая воду огромными глотками, — с таких снов и кукухой несложно поехать». Она села на кровати и огляделась. Ей было нужно увидеть его — сильного, надежного, такого, который обнимет и защитит от всех кошмаров. Но в спальне Лара была одна. Небо за окном было пасмурное, и, взглянув на него, Лара Гессен снова легла на подушки, лениво обняла одну и, положив на нее щеку, стала молча, не двигаясь, смотреть в окно. Авось, думала она, так и день пройдет, а ближе к ночи можно будет встать и поесть. А потом она вспомнила, что родители приедут через пару часов, что семья ждет ее, Герман и Настя обещались прийти ближе к трем, а Борис приготовил какой-то подарок, о котором молчит вот уже неделю. Тяжело вздохнув, Лара нехотя выбралась из постели и, отыскав тапочки, вышла из спальни. Пару раз окликнула Романова — он не отвечал. Заглянула в кабинет — его не оказалось и там. В гостиной тоже было пусто. Ощущая легкую досаду, Лара напоследок проверила кухню и, поняв, что его нет дома вообще, побрела в ванную. Раздевшись, она невидящим взглядом смотрела в глаза собственному отражению, ожидая, пока пойдет горячая вода. «День — пиздень, — подумала она мрачно, кончиками пальцев коснувшись струи. — Еще начаться не успел, а уже бесит». Холодный ветер из сна, казалось, гулял и по квартире, и Лара, недовольно кривясь, прибавила горячей воды. Ванная почти мгновенно заполнилась паром, и девушка не заметила, как дышать стало тяжелее. «Я снова одна?» Да ну, бред, подумала она. Разве была бы она здесь, разве проснулась бы в этой квартире? «Но ведь и в то утро я тоже проснулась в квартире человека, которого любила. Чем это кончилось?». Но Борис — не Паша. И Кати в ее мире больше нет. «Зато есть Настя». Если бы не шампунь в ладони, Лара самой себе дала бы затрещину за такую мысль. Она стояла, чуть покачиваясь от резко накатившего головокружения, и смотрела на то, как по ее ладони стекает темно-розовая непрозрачная жидкость, пахнущая экзотическими фруктами. И вдруг на миг ее окатило холодом, а с ладони стремилась к локтю кровь — густая, липкая, пахнущая железом и как будто бы кричавшая: «Ты, ты, ты, твоя вина, твой недосмотр!». Опять? Лара огляделась. Ей показалось, что на полу она видит не черный мрамор, а тот светло-серый кафель с лужицей крови. Она в ужасе пошатнулась и закричала не своим голосом. Вдруг вся комната стала красной, даже, казалось, пар приобрел этот жуткий оттенок. В ушах резко заложило, в голове зазвенело пуще прежнего. Уже знакомая с этими ощущениями, Лара поняла, что вот-вот упадет в обморок. Остатков воли и сознания хватило, чтобы сбавить горячую воду, медленно сползти по стенке и присесть. В голове мелькнул обрывок ироничной мысли о том, как же тупо было бы сломать шею в день рождения, и Лара, завалившись на бок, лишилась чувств. Пустота была недолгой, но абсолютной — серый шум и тяжесть, вдавливающая в дно ванны. Первым вернулось осязание, и Лара вдруг поняла, что ей ужасно холодно. Затем вернулся слух: вода тонко и жалобно журчала, разбиваясь о дно ванны. Девушка с трудом разлепила веки и зажмурилась, когда освещение пронзило глаза и виски. Перед глазами все еще плавали багровые пятна, а в затылке пульсировала тупая, тягучая боль, хотя Гессен точно знала, что не ударялась головой. «Я снова одна?». «Да ну нахуй, что за мысли? — гневно подумала она. — Женщина, алло, ты встречаешься с ахеренным парнишей, у тебя друзья, лучше которых и быть не может, ты росла и живешь в самой крутой семье. Что за сопли? А ну, соберись!». Она пролежала несколько минут, собираясь с силами. Потом, стиснув зубы и опираясь на бортики в ванной, прибавила горячей — но в этот раз лишь настолько, чтобы не окоченеть, пока моется. Косо взглянув на шампунь, которым обычно мыла голову, она взяла другой, тот, что она ухватила по акции пару недель назад: он имел безобидный молочно-белый цвет. Бальзам для волос был из другой линейки, но, решила Лара, нанося его, плевать, сегодня можно и пошалить. Только бы не красный. Когда она вышла спустя почти час и направилась в спальню, Борис уже был там. Сидя за столом, он глядел на нее с улыбкой и таким видом, словно созерцал творение Микеланджело, а не девушку, обернутую в полотенце и с неуложенными, пусть и высушенными, тщательно расчесанными, волосами. Встав у двери, Лара чуть склонила голову. Рассказать? Или утаить? — С днем рождения, моя красавица, — произнес он, подойдя, и развел руки. Решение было принято. — Воистину воскресе, — буркнула Гессен, обнимая его. Борис негромко рассмеялся, прижимая ее к себе. От него пахло парфюмом и морозом — он явно только что вернулся. Лара уткнулась носом в его плечо, впитывая этот аромат, который медленно, словно нехотя, вытеснял фантомный запах железа и крови. — Твое богохульство не знает границ, — прошептал он ей в макушку. — Ты в порядке? Ты очень бледная. — Это аристократическая бледность, Борис Александрович. Вам ли не знать, как дорого она ценится. — Она отстранилась и посмотрела на него, надеясь, что взгляд был дерзким, а не испуганным. — Где ты был? Я проснулась в пустой квартире и еле сдержалась, чтобы не обнести ее. — Вечером узнаешь. Ладонь мужчины, ласкающая ее волосы, спустилась ниже, к обнаженному плечу. Лара, помедлив, поднялась на цыпочках и приникла к губам Бориса — без нежности и осторожности, с голодом и требованием. Ей нужно было перебить тупую боль в затылке чем-то более мощным. Он, как всегда, отреагировал мгновенно: мягким, почти ласковым движением снял с нее полотенце и, обхватив за талию, приподнял, чтобы отнести к постели. Сначала — легкое касание, вкус сигарет и снега, но уже в следующую секунду поцелуй стал глубоким, жадным, почти болезненным. Ее губы раскрылись навстречу, язык скользнул по его, и из горла Лары вырвался тихий, протяжный стон — дрожащий, полный необходимого, чтобы забыться, наслаждения. Рука Бориса медленно скользнула вниз: по тонким рукам, по плечам, по животу, обрисовывая и заново запоминая каждый изгиб. Это всегда вызывало дрожь до мурашек, и Лара, выдохнув, опустила голову на простынь, потом нетерпеливо рванула его рубашку — пуговицы поскакали по полу. Ее ладони легли на его грудь: горячая кожа, биение сердца под пальцами возвращали ощущение хоть какого-то порядка. Рывком притянув его к себе, она перевернула его на спину и оказалась сверху. Ее руки скользнули ниже, по его животу, расстегивая ремень и брюки. Борис замер на миг, позволяя ей взять инициативу, и она обхватила ладонью его возбужденную плоть. Не отпуская, она опустилась ниже, губами касаясь его кожи — сначала груди, где она провела языком по контуру мышц, потом живота, оставляя влажные следы поцелуев, покусывая кожу, чтобы услышать его низкий стон, который эхом отзывался в ее теле. Когда ее губы обхватили его плоть, теплую и твердую, трепещущую под ее языком, Борис выдохнул так низко и хрипло, что Лара окончательно растворилась в этой близости. Она двигалась медленно, мысленно хватаясь за каждую деталь — гладкую кожу, венозный рельеф под пальцами, каждый стон, что кружил голову, разжигал огонь внизу ее живота и доказывал: она здесь. Его бедра напряглись под ее ладонями, мышцы дрогнули, а пальцы в ее волосах сжались — не грубо, но достаточно, чтобы передать его желание и уязвимость в этот момент. Лара подняла взгляд, встречаясь с его глазами — полуприкрытыми, горящими, полными того желания, что горело и в ней, — и это усилило ее возбуждение, заставив низ живота отозваться влажной пульсацией. Она ускоряла темп, чередуя давление губ и языка, слыша, как его дыхание становится прерывистым, стоны — глубже, вибрацией отдаваясь в ее груди. Для нее это было не просто удовольствие, скорее, способ показать, как она нуждается в нем, как ценит его близость. Борис не выдержал. Он с тихим рыком притянул ее вверх и перевернул на спину с такой нежной силой, что Лара выдохнула от внезапного ощущения его веса на себе. Теперь его губы взяли реванш: он целовал ее шею, покусывая кожу у ключицы, оставляя легкие следы зубов, посылая искры по нервам. Руки скользнули к ее груди и мягко обхватили, пальцы нежно сжимали соски, то надавливая, то отпуская, пока те не затвердели под его касаниями, а Лара не выгнулась, чувствуя, как волны тепла разливаются от груди к бедрам, делая ее кожу гиперчувствительной. Он опустился ниже, губами захватывая один сосок, языком лаская, покусывая, вызывая стон из ее горла — протяжный, дрожащий, полный сдачи. Вторая рука гладила ее бок, спускаясь к бедру, пальцами проводя по внутренней стороне, оставляя мурашки. Борис продолжал ласкать и лелеять ее тело: губы и язык оставляли влажные дорожки по животу, по внутренней стороне бедер. Когда его пальцы нашли самое чувствительное место, мягко раздвигая и лаская, она задрожала всем телом и издала длинный, низкий стон, бедра инстинктивно подались навстречу. Лара ахнула, чувствуя, как его язык заскользил, исследуя, и стал ласкать с той же заботой, что и всегда — медленно, кругами, надавливая там, где она отзывалась сильнее всего, чередуя с легкими покусываниями внутренней стороны бедер. Волны удовольствия накатывали одна за другой, заставляя ее тело дрожать, а дыхание сбиваться в стоны. Голова шла кругом; ни о каком кошмаре и обмороке уже не шло и речи, и именно этого Лара добивалась. Его руки гладили ее бедра, удерживая, но не сковывая, пальцы слегка впивались в кожу, и в этом было все: доверие, страсть, забота. Больше ничего не было, ничего не хотелось, только этого тепла его рта, ритма его движений, влажности и давления, что доводили ее до края. Когда напряжение достигло пика, за которым следует либо обморок, либо взрыв, Лара ногтями вцепилась в плечи Бориса, почти не слыша, как он привычно зашипел от легкой боли. Она выгнулась, издав ломаный, захлебывающийся звук, и наконец обмякла, чувствуя, как Борис входит в нее, одновременно впиваясь в губы поцелуем, не оставляющим возможности дышать. Она обвила его ногами, притягивая глубже, ногти снова впились в его спину. Когда он начал двигаться — сначала медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, — она не стала сдерживаться. Каждый толчок вырывал из нее то протяжный стон, то резкий, высокий вскрик, когда удовольствие накатывало особенно остро. Она начала двигаться в ответ, встречая каждый толчок, и Романов не сдержал громкий стон, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая запах ее волос. «Я здесь. Я жива. Никакой крови. Я в безопасности». Она перевернула его одним ловким движением, села сверху и теперь сама задавала ритм: медленно, круговыми движениями, наслаждаясь ощущением полноты. Голова запрокинулась, волосы рассыпались по плечам и спине, грудь поднималась и опускалась в такт тяжелому дыханию. Борис смотрел на нее снизу, не в силах отвести взгляд: руки легли на ее бедра, пальцы впивались в мягкую кожу, помогая двигаться. Вдруг он уселся, прижал к себе так тесно, что, казалось, он хотел слиться с ней, стать одним целым. Он сжимал ее так крепко, почти больно, что, казалось, никогда уже не отпустит. Словно можно было бы расслабиться окончательно и больше не бояться. Он ускорил темп, и толчки стали глубже, жестче, быстрее, каждый он раз входил в нее с новой силой. Лара задохнулась от внезапной интенсивности: ее руки обвили его шею, ногти впились в плечи, а из горла вырывалась череда высоких, прерывистых вскриков — один за другим, все громче, без стеснения и робости. Не в силах больше сдерживаться, она прильнула губами к его плечу сначала поцелуем, потом зубы сильно сомкнулись на коже, оставляя яркий след. Борис вздрогнул, издав низкий, хриплый стон прямо ей в ухо, но не замедлился, только прижал ее еще крепче. Лара переместила губы выше, к шее, и снова прикусила, и ее вскрики тонули в его коже. «Я жива, — думала она, — я чувствую удовольствие. Значит, я не в лесу и не в той ванной». Их движения стали быстрее, отчаяннее. Лара чувствовала, как неизбежная, всепоглощающая волна нарастает. Когда оргазм накрыл ее, она закричала, громко и протяжно; тело задрожало в сладких, бесконечных спазмах, зубы еще сильнее впились в его плечо. Это подтолкнуло и его: через несколько мгновений Борис выгнулся навстречу, издавая низкий, хриплый стон, руки с силой сжали ее бедра и держали, пока последние волны не утихли. Они замерли, тяжело дыша. Не открывая глаз, Лара медленно отпустила его кожу зубами, оставив яркие красные следы на плече и шее, и опустилась лбом ему на грудь. Ей нужно было чувствовать, как его сердце бьется под ухом, как тяжело вздымается от дыхания грудь. Борис крепко обнял ее, и его пальцы медленно гладили влажную спину, ощущая каждый вздох, каждую дрожь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тихим стуком маятника настенных часов в гостиной. Ни один не сказал ни слова. Только тела медленно остывали, а сердца нашли общий, спокойный ритм. Не размыкая объятий, Борис лег на спину и прикрыл глаза. И Гессен, искоса глядя на него, напряженно, словно разучивая, думала: «Я дома, дома. Со мной ничего не случится. Я не одна. Мне просто стало нехорошо. Я просто перенервничала». В текущий момент она вполне в это верила. Но, когда пришла пора приводить себя в порядок, она как бы невзначай предложила Борису принять душ вместе. Так, на всякий случай. Квартира Араловых казалась совсем крошечной и непозволительно шумной, когда они вошли в нее несколько часов спустя. Лара, вслушавшись в этот хаос, знакомый с детства, улыбнулась: вот дед с мамой устроили перепалку, вот папа и бабушка спорят о пирогах, а Саша, Настя и Герман играют в покер, в качестве ставок используя Зюзю и Галину Ильиничну. Никто поначалу не заметил их появления; и только когда Лара, стремительно раздевшись, ринулась обнимать родителей, на секунду зазвенела тишина, сразу же взорвавшаяся радостными криками. Когда ор притих, Гессен обнаружила себя в объятиях мамы и ее запаха — неизменного Orange Blossom. Она с щемящим чувством нежности и тоски прижалась лбом к ее плечу — даже будучи самой низкорослой представительницей Араловых, мама все равно была выше почти на голову. Она была все так же красива, шустра и весела, в ней, слава богу, ничто не менялось. Отец, обнявший ее вслед за мамой, тоже оставался прежним. Это успокаивало. Лара себе в том не признавалась, но ее пугало осознание, что родители стареют. Но папа был все такой же высокий, сильный, красивый и спокойный, как удав, накачанный аминазином. И от него по-прежнему веяло тихой, но несокрушимой силой. От этого в душе у Лары мгновенно все стихло, обрело какой-то странный, но нужный порядок и чувство уюта: мама и папа рядом, значит, бояться нечего. Когда с приветствиями было покончено, Лара обернулась к Борису, и тот с удивлением отметил, что глаза у нее влажные и блестящие. — Борь, знакомься, это мои мама и папа. Вернер Павлович и Екатерина Алексеевна. В ее голосе, звонком от радости, прозвучал оттенок гордости. Немудрено, подумал Борис, подходя поближе: такими эффектными родителями можно и нужно гордиться. Неожиданно внутри укололо тоской: кто знает, доживи его родители до этого дня, быть может, они бы выглядели так же? Екатерина была красива, как рассвет, и красота эта была какой-то неистовой и буйной, и был в ней тот самый задор, отмечавший ее детей. Очевидно было, что Екатерина Гессен — женщина горячего темперамента. Она была похожа на Ирину и Алексея, явно подарила свои черты сыну — но, не знай Борис, что перед ним мать его возлюбленной, он бы и в жизни не подумал, что именно эта женщина произвела на свет Лару Гессен. Вернер выглядел солиднее за счет своей молчаливости и излучаемого спокойствия. Он был высок, но не так, как сын и свекр. Типичный немец: рыжеволосый, со скульптурными чертами лица, крепкий и бледный. Только последнее, пожалуй, и намекало на родство Вернера и Лары. Явно немногословный, он при этом обладал пристальным и изучающим взглядом, под прицел которого мгновенно попал Борис, едва оказавшись в его поле зрения. Лару уже увлекли в гостиную, где взрывом раздались приветственные крики и поздравления. Гессен-старший не спешил разрывать зрительный контакт. В его голубых глазах не было враждебности, только сухой, почти медицинский интерес. Он протянул руку, и Борис ответил на рукопожатие. Хватка у старшего Гессена была как у тисков: не демонстративная, но абсолютно надежная. — Борис Романов, приятно познакомиться. — Взаимно, — равномерно, почти монотонно, проговорил Вернер. — Рад увидеть тебя вживую. Приветствие Екатерины было теплее — она приобняла его, и на щеках ее сияли ямочки. Но взгляд у нее был еще внимательнее, чем у мужа. — В кои-то веки увиделись, — быстро проговорила она. — Ну, проходите скорее за стол… Договорить она не успела: раздался странный глухой стук, затем емкое ругательство, выкрикнутое нежным меццо-сопрано. Борис повернул голову: Сашка, подхватив Лару и усадив себе на плечи, с виноватым видом смотрел на сестру, пока та терла макушку. — Оболтусы, — вздохнул дед, ковыляя мимо них, и заметил Бориса. — Здравствуй. — Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, — кивнул Романов, пожимая ему руку. — Если ты замечал какие-то странности в ней, — подмигнула Екатерина Алексеевна, ведя его к столу, — то учти, что это уже не в первый раз случается. — Одна голова — хорошо, а без нее еще лучше, — философски отметила Лара, которую брат катал на плечах, описывая некий круг почета. — Да мы видим, видим, — улыбнулась бабушка, раскладывая приборы. — Привет, Боря. — Здравствуйте, Ирина Викторовна. Могу я вам помочь? — Да, проследи, пожалуйста, чтобы этот олух не угробил именинницу. — Дочь, может, принесешь еще бокалов? — Без проблем. — Лара присвистнула и указала в направлении кухни рукой. — Нам туда. Саша, загоготав на манер лошади, понес ее к кухне. Настя и Герман, давясь от смеха, последовали за ними. Уже за столом, когда все произнесли тосты и презентовали подарки имениннице (бабушка с дедушкой подарили ей комплект летней резины, родители с Сашкой — новую гитару с чехлом, Настя и Герман — парфюм и билет на концерт Меладзе, Борис — часы и кулон, стоимость которых Лара даже спрашивать побоялась), Лара — объевшаяся, довольная и слегка разморенная, — окинула всех присутствующих взглядом. Потом задержала взгляд на родителях. Точнее, на том, как папа с сосредоточенным видом чистил для мамы мандарины, тихо переговариваясь с ней с улыбкой на лице. Это выглядело так обыденно, почти незаметно — и в этом была главная прелесть. Это была ненавязчивая, не требующая особого внимания и благодарности забота, которую Лара наблюдала с самого рождения; и она знала, что, стоит и ей попросить, папа тут же начистит ей хоть ящик этих мандаринов, которые вообще-то не особо и любит. «Вот он, золотой стандарт, — подумала она и посмотрела на Бориса. — И вот он, тот, кто помнит, что я люблю кислые мандарины и ненавижу их чистить». Романов, встретившись с ней взглядом, неожиданно подмигнул и хотел было что-то сказать, но тут Екатерина Алексеевна, сияя все той же улыбкой, спросила: — Борь, Лар, а как вы познакомились? — Кстати, да, — кивнула Лара, — а как мы познакомились? С укором взглянув на нее, Борис отставил бокал и проговорил: — Случайно. Я зашел в кофейню, где работала эта прекрасная женщина. Она, кстати, нагло требовала, чтобы я оставил ей побольше чаевых. Все взгляды обратились к Ларе. — Оставил? — поинтересовался Герман. Лара прикусила губу, сдерживая смех. — Да. Борис, улыбаясь, продолжил: — Я забыл там очки, и Лара вернула мне их на следующий день. В качестве благодарности я угостил ее кофе. Так все и началось. — Он еще так на меня посмотрел, как будто за наркоманку принял… — Вообще, так и было, — смеясь, признался Борис. — Или за тяжелобольную. Лара цокнула и закатила глаза. — Камон, я тогда работала без выходных, о чем речь? — В смысле, — встрял Сашка, — ты разве не больная? А то я уже на твою тачку глаз положил, думал забрать, как коней откинешь. — Я еще тебя переживу, не волнуйся ты так. И ласточку я Насте завещала. — Ну, моя, — Настя отсалютовала ей бокалом. Вернер, тихо улыбаясь, встал из-за стола: — Я покурю. — О, — Лара устремилась за ним, — я с тобой. На балконе было свежо, даже морозно. Кутаясь в пальто Бориса, Лара взглянула на ночное, усыпанное звездами. Ночь была ясная, красивая и поразительно тихая. Вернер молча щелкнул зажигалкой, и огонек на мгновение осветил его сосредоточенное лицо. Лара, взглянув на него, с болью подумала, что нет, папа все-таки стареет: в уголках его глаз прорезались морщинки, которых раньше она не видела. Когда-то он будет совсем старенький. А потом его не станет. Что за хрень? Лара, прикурив, глубоко вдохнула дым и морозный воздух, который приятно обжег легкие. И тут она вспомнила. — Пап, — позвала она тихо, глядя на то, как дым медленно растворяется в темноте. — Если я тебе сейчас напою одну мелодию, ты сможешь сказать мне, слышал ли ее? Отец кивнул: — Давай попробуем. Лара выполнила его просьбу, и Вернер замер, не донеся сигарету до губ. Он медленно повернул голову к дочери, и Лара увидела, как в его светлых глазах отразился свет фонаря. Взгляд его стал задумчивым. — Помню, — ответил он после долгой паузы и снова посмотрел перед собой. — Я слышал ее от бабушки Лоры. И ты когда-то напевала ее Сашке, но потом, наверное, забыла. Лет в шесть. Ебушки-воробушки, нечисто, подумала она. Нечисто. Что-то происходит? Нужно будет как можно скорее поговорить с Настей и Яной. Он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул яркой точкой в полумраке. — А почему спросила? Лара прикусила губу, радуясь, что отец на нее не смотрит и не видит паники на ее лице. — Да так, в голове крутится в последние дни, а вспомнить не могу. Ну, что, пойдем за стол?