Сквозь дым и тени

— …и в этот момент зазвонил ебучий будильник, так что я не разглядела, кто именно это был. Настя кивнула — наверное, уже в десятый раз, — и зажевала еще активнее. Это был вечер понедельника — тихий, пасмурный, снежный и холодный. Проснувшись этим утром с чувством облегчения, потому что кошмаров на этот раз не было, Лара почти сразу же договорилась с подругой о встрече в «Чикен Хаузе» и теперь сидела напротив, за столиком в углу, шепотом рассказывая все, что случилось позавчера, пока она была одна в квартире Бориса. Со стороны могло бы показаться, что либо Настя не слушает, либо ей плевать: девушка с отсутствующим видом сверлила взглядом окно за спиной Лары и ела вот уже третий бургер (с похмелья ее всегда одолевал зверский голод), но Гессен знала: ее слышат, просто Настя попутно думает, стоит ли брать еще порцию. — И эту мелодию я знаю, — продолжила девушка, нервно теребя салфетку. — Ее моя прабабка пела. — Которая прадеда застрелила за измену? — Нет, которая масонка. — А она жива? — Лет сорок как нет. — Треш. Погоди, ты же ее не застала. Откуда знаешь, что она ее пела? — Папа сказал. Настя вздохнула и потянулась к стакану колы: — Все чудесатее и чудесатее… Ты точно не разглядела жмурика? — Точно. Но глаза — зеленые. — А кто у вас зеленоглазый, кроме тебя и Башни? — Матя, дед, Игорь. Ну, еще та бабка-масонка. — А че Игорь, кстати, не явился? Осенью же приехал. — Так он буквально на следующий день умотал. Даже поболтать с ним толком не успели. Но он звонил, поздравлял. Ты не помнишь? Настя тяжело вздохнула. — Я, блять, из-за пойла деда Леши не узнала Германа, когда проснулась. Ты о чем вообще? Опустив глаза, Лара улыбнулась. — Ну, да. Ладно, как ты думаешь, что это может быть? — Ну, раз все твои родичи живы-здоровы, то явно не откат к потере. Будущее ты вряд ли видишь. — Почему? — Ты даже таро нормально разложить не можешь. — Аргумент. Раскинешь, кстати? — Когда в себя приду — да, без проблем. Но ты не пугайся, красотка. Думаю, это у тебя от нервов. Вообще, я бы к психологу на твоем месте сходила, потому что трип в ванной очень уж похож на ПТСР. «Самая умная, что ли?». — Не начинай, а. — Ок, не буду. Че, как тебе сюрприз? Лара резко вскинула глаза на подругу. — А ты откуда знаешь? — Ебать, так-то мы вместе с ним все это готовили. Гера аккаунт прошивал и игры качал, я комнату украшала, Башня с Басковым цветы таскали. Тебе понравилось? Расстроенная неприятной мыслью, Лара отвела глаза и кивнула: — Очень. Настя прищурилась. — Точно? — Да. — В глаза мне смотри. — Да понравилось мне, правда! — А че глаза бегают? — Меня напрягают эти траты на мои хотелки. Я даже не просила, а он купил. И знаешь, сколько стоят часы и кулон? Семьдесят пять тысяч! Чел сотку слил просто по щелчку пальцев! Это не ок! Высказав то, что лежало на душе вот уже два дня, Гессен ощутила некое облегчение. Она и сама точно не могла понять, почему ее так беспокоили суммы, которые Борис так небрежно тратил на нее, но чувство было неприятное. И высказать она этого не могла: Борис бы обиделся, семья вряд ли поймет. А вот Настя, которую она не видела с дня рождения, точно бы не осудила. Подруга помолчала, затем поинтересовалась: — Почему тебя это калит? — Не знаю. Вдруг спросит? Настя с тихой уверенностью отрезала: — Не спросит. — Ты это в картах увидела? — саркастически фыркнула Гессен. — В его глазах. — Большая любовь тоже проходит. — Тоже аргумент. Подруга с булькающим звуком вытянула из стаканчика остатки колы через трубочку, потом постучала пальцами по столешнице. — Сейчас я тебе ничего адекватного не выдам. Хуево мне. Но обсудить надо. В среду до скольки работаешь? — До четырех. — В пять у меня? Герка как раз к Сашке пойдет, какие-то темки перетереть хотят. — Добро. Расходимся? Взглянув в окно, Настя кивнула: — Ага. Твой уже приехал. Все-таки сегодня в сервис едете? Гессен обернулась: из окна было видно машину Романова и его самого — безмятежно курящего, рассматривающего церковь Илии Пророка. Невольно улыбнувшись, девушка кивнула: — Да, дед сказал не тянуть. Ну, все, пока. Герке привет. Настроение у нее было вполне хорошее, но, когда механик дядя Сережа и дед осмотрели машину и озвучили проблемы, всю радость как ветром сдуло. Особенно когда дед, помрачнев, вышел покурить и заодно рассчитать стоимость ремонта. Лара сразу поняла: дело пахнет большими деньгами. А когда дед вернулся, принеся с собой запах улицы и сигарет, девушка по одному его лицу поняла: пора брать кредит. — Триста тысяч, — объявил он. У Лары упало сердце. — Сколько-сколько? — Триста. И это еще со скидкой. Свой шок Лара выразила потоком брани: — Дурацкая железяка! Ведро! Сука! Я мать твою и батю… Дед сделал вид, будто бы ничего не слышит, но Борис, снимая перчатки, посмотрел на нее не то удивленно, не то с укором. Зато дядя Сережа улыбнулся. Сопроводив каждое ругательство пинком колеса, взъяренная Лара напоследок топнула ногой и, отвернувшись, достала уже, наверное, четвертую сигарету. Пошарилась по карманам, ища зажигалку, но вспомнила, что минут двадцать назад выкинула ее, потому что кончился газ. Сочтя это неуважением к ее горю и насмешкой, Гессен снова зашипела, но тут дед протянул ей спички, коротко бросив: «Выйди». Серая слякоть улицы выбесила ее еще больше. Она хмуро оглядела разбросанные по дворику запчасти, давно уже проржавевшие машины. Потом подумала: «Неужели моя малышка присоединится? Станет частью этого сборища трупов?». Чтобы не расплакаться и не загубить макияж, девушка глубоко и часто задышала, но слова дедушки о цене били, как пощечины. Триста тысяч. Триста! «Ну, — отстраненно подумала она, — это кредит. Только одобрят ли? Ни разу не брала, кредитная история чистейшая, могут ведь и отклонить заявку». Если не одобрят, можно будет занять у родичей. Дед с бабой откладывают на старость, когда уже не смогут работать, мама с папой копят на машину для Сашки. Три сотни найдутся, и она знала, что, если попросит, ей займут. Наверное. За спиной раздался скрип, затем — шаги. Ровные, размеренные, его. Когда Борис аккуратно обнял ее со спины, Лара слегка откинула голову, прижимаясь затылком к его груди. — Как ты, милая? — Говоря неизящно, я в ахуе. Он чмокнул ее в макушке и ласково встрепал волосы. — Ничего. Все будет хорошо. Здесь есть пара машин на продажу после восстановления, арендуем ее. Месяц-другой попользуешься одной из них, пока чинят твою. Звучало все это нехорошо. Словно все уже решено. Слишком уж спокоен и расслаблен был Романов, размеренно и ровным голосом произносящий все эти слова. Лара напряглась и обернулась; Борис смотрел на нее, как обычно, мягко. — Я еще не решила, что буду ее чинить, — настороженно произнесла она. — Тебе и не нужно. Я уже внес задаток. И остальное оплачу сам. Иногда у Лары лопались струны, когда она играла на гитаре. Чаще всего это была первая — самая тонкая, самая высокая по звучанию. Она не поняла, почему именно эта мысль пришла ей в голову, когда Борис закончил говорить, но ощущение было такое же: резкий, острый и болезненный щелчок где-то внутри, тот час же вспыхнуло унижение и злость. — Повтори, пожалуйста, что ты сделал? — бесцветно спросила она. — Внес задаток, — спокойно повторил Борис. — Нужно, чтобы начали разбирать сегодня. Пока металл закажут, пока очередь освободят — время терять нельзя. Она смотрела на него так злобно, будто он только что подписал за нее договор о продаже души. — Ты внес задаток. — Да. «Самый умный, что ли?». — Пожалуйста, скажи, что шутишь. — Ни разу. — Сколько? — К чему тебе эта информация? — Я возьму кредит и верну тебе твои деньги. И сама все оплачу. Взгляд у Романова был такой, словно она дала ему пощечину и облила помоями — столько в его глазах было обиды, удивления и оскорбленного достоинства. Но голосом Романов владел, и зазвучал он так же мягко: — Красавица моя, о чем ты говоришь? Какой еще кредит? — Наличными, — процедила она, бросив окурок в снег. — Вот прямо сейчас заявку оформлю в Сбербанке. — В Сбербанке? Пожалуйста, скажи, что шутишь. Там проценты космические. — Тебе-то откуда об этом знать? — огрызнулась она. — Ты не выглядишь как человек, к которому хоть раз в жизни приходила идея взять в долг. — Давай не будем лезть в мои финансы. — Да, лучше, конечно, влезть в мои, — ядовито кивнула она. Теперь же он смотрел прямо перед собой, и его лицо резко стало холодным и неподвижным, как мрамор. Скулы Бориса напряглись, словно он сжал челюсть. «Да он в ярости», — неожиданно поняла Гессен, глядя на его сведенные к переносице брови. Взглянуть ему в глаза она не решалась — так сверкнули они в полумраке. Он отвел взгляд, потом запрокинул голову к небу, словно не желая, чтобы Лара видела его разъяренным. — Я этого не делал, — вибрирующим, но тихим голосом возразил он. — Значит, не лезь и впредь. Сегодня же оформлю кредит и верну тебе деньги. Он резко опустил голову и посмотрел ей в глаза, уже не заботясь, хочет ли, чтобы она видела его ярость. Он никогда не вел счет, никогда не запоминал и уж тем более не думал о деньгах, потраченных для ее комфорта. С чего она вообще взъярилась? — Ты в своем уме? Неужели тебе предпочтительнее быть должной банку, чем… Он не договорил, поняв, что сказал. Но Ларе продолжения не требовалось. Онемев, она глядела на него во все глаза, так, словно впервые видела. — Чем тебе? Борис замолчал. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность и ужас, будто он сам не ожидал от себя этой фразы. «Он такой же, — в отчаянии подумала она, и это осознание словно выбило мокрый и грязный снег у нее из-под ног. — Он такой же, как Женя. Как Паша. Может, и не изменит, но мыслит так же. Он хочет, чтобы я была ему должна! Я снова попала впросак!». — Я не это имел в виду, — глухо сказал он. — А что ты имел в виду? — почти ласково спросила она, склонив голову. Лара не повышала голоса, но левый глаз у нее подергивало. Борис понимал, что она на взводе, понимал, почему, но искренне не мог понять: почему обыкновенный жест заботы для нее видится как хлыст, занесенный над ее головой? — Цин, это глупо — платить проценты, когда можно не усложнять. — Я справляюсь и сама. Я бы взяла кредит и оплатила все сама. Для кого предназначено это «не усложнять»? Для тебя? Он дернулся. — Для нас. — Для нас, — медленно повторила она. — А я в этом «нас» где? Он смотрел на нее почти болезненно. Ларе, возможно, было бы жаль его в эту минуту, если бы она сама не сгорала от гнева и унижения. — Рядом со мной. Как и должно быть. — Вот именно, что рядом! Не под тобой и не за твоей спиной! Остро ощутив желание покурить, Борис устало закрыл глаза на секунду и вновь поднял лицо к небу. — Я не ставлю тебя под себя. Ни в коем случае. — Тогда почему ты все решаешь? — Потому что кто-то должен, Лара! — воскликнул он, потеряв терпение, и взглянул на нее. Гессен ощутила, как внутри нее что-то взорвалось, а затем отозвалось пустотой — такой же серой и грязной, как этот двор вокруг них. Она отступила на шаг. — Значит, я не могу? Я что, по-твоему, бессильная и беспомощная? Я тебе кто — отдельный человек, или ты меня вместо кошки взял, чтобы было, о ком заботиться? Борис крайне редко мыслил нецензурно. Однако, когда он осознал только что сказанное Ларой, его первой мыслью было: «нихуя себе». Затем пришел гнев, и даже осознание того, что Лара и сама не думает, что говорит, не помогло ему утихнуть. — Не смей, — еле слышно проговорил он, не до конца понимая, кого предупреждает: ее или свою ярость. Лара прекрасно все расслышала и немного испугалась, но ее уже было не остановить. — Неправа? — Ни разу. Ты — моя женщина. — Я, в первую очередь, человек. — Я разве спорю? Речь не об этом, а моем отношении к тебе. Ты — женщина, которую я люблю и с которой хочу прожить свою жизнь. Не инвестиция, не мебель, не, блять, кошка! А я, понимаешь ли, воспитан так, чтобы заботиться о комфорте людей, которых люблю. — Эта забота больше похожа на поводок, — буркнула она, не подумав. И тут же пожалела: его тело, напряженное до этой секунды, резко обмякло. Сложенные на груди руки безвольно опустились, брови расслабились, а в голубых глазах появилась странная пустота — не такая, что давила сейчас на Лару. Он еще с секунду смотрел на нее, слегка прищурившись, затем сдержанно поинтересовался: — Ты настолько мне не доверяешь? «Внатуре, — с ужасом подумала она. — Я могу ему доверять? Одно дело — заниматься сексом и сплетничать, а другое — когда он делает такие жесты. Что же, видимо, не могу, раз уже готовлюсь к тому, что он попрекнет». — Я не знаю, — просто ответила она и отвела глаза. «Я для нее — такой же, — подумал он, видя, как она съеживается под его взглядом. — Она и от меня ждет подвоха. Бог ты мой, я разве давал ей повод? Я разве заслужил?». — Благодарю за честность, — официально, без малейшего тепла в голосе, произнес он и опять посмотрел наверх. — Уже около девяти. Тебе пора домой. Я вызову тебе такси. Надеюсь, тебя не оскорбит, если я заплачу за тебя триста рублей. Его ирония кислотой въелась в кожу. Лара от обиды чуть не расплакалась, но тут же подумала: «Вот уж хрен, я Гессен, я больше не буду плакать из-за мужчин». Приподняв подбородок, девушка недобро прищурилась и отрезала: — Оскорбит. Сама оплачу. — Блять, Лара! — не выдержав, воскликнул он. Он проматерился уже второй раз, подумала она. Не к добру. — Поступай, как знаешь. Проходя мимо него, чтобы забрать свою сумочку, Лара не заметила, как он с явным трудом сглотнул, прикрыл глаза и сжал кулаки. Когда же она вышла на улицу спустя пару минут, его уже не было, как и его машины. Уехал. «Даже двигатель не прогрел, — подумала она, ожидая такси. — Перегнула?».