Сквозь дым и тени

Убежище, которое Дмитрий выбрал для своего уединения, было старым охотничьим домиком на отшибе — ни дорог, ни связи, ни случайных свидетелей. Идеальное место, чтобы спрятаться от Ордена, культа и, как он наивно полагал, от Малека. Он ошибался. Малек возник из темноты беззвучно и плавно, словно сотканный из клубов тумана, стелившегося между влажными деревьями. Вокруг было темно, пусто и давяще страшно. Человек бы испытал дискомфорт, окажись он здесь, но Малек, оглядев опушку, зашагал вперед, к крыльцу легко и быстро. Его вела возмущенная жажда мести и обладания. Каждый шаг сопровождался новой мыслью о том, что он сделает с Тарковским, и каждая затея была слаще предыдущей. Дверь была заперта изнутри, но щеколда ушла в сторону от одного движения пальцев, даже не прикоснувшихся к металлу. Он помедлил, давая Тарковскому понять, кто пришел. Шума и возни не последовало, хотя Синнер точно знал, что Дмитрий здесь. Это ему не понравилось: он бы предпочел насладиться страхом врага, его отчаянием и игрой в кошки-мышки. Дмитрий сидел в кресле у догорающего камина, неспешно потягивая чай. Пламя плясало на его лице, подчеркивая усталые, но по-прежнему острые черты; на коленях мужчины лежала старая книга, от которой исходила энергия, взволновавшая кровь в жилах Малека. Когда Малек вошел в комнатку, Дмитрий даже не вздрогнул. Лишь поднял глаза на гостя и позволил себе приветственную улыбку. — Доброго вечера. Я давно вас жду, Аваддон. Устали с дороги? Чаю? Малек остановился в трех шагах от него и склонил голову, как бы в знак приветствия. Дмитрий игрался, хотя знал, что умрет, не мог же не знать. Подумав немного, Синнер решил принять эту игру напоследок. — Буду благодарен. Тарковский с самым благодушным видом налил чаю во вторую чашку, стоявшую на столике у кресла. — А я все думал, когда же вы почтите меня визитом, — проговорил он. — Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. Малек уселся в глубокое старое кресло и принял чашку. Без всякого страха отпил теплого эрл грея — ни один из ядов, которые мог бы достать Тарковский, его бы не взял. Вкус был мерзкий, хоть и явно дорогой. Впрочем, Малек в принципе никогда не любил чай, предпочитая ему кофе. Поставив чашку на столик, он заговорил: — Чай отвратительный. Хуже не видывал. Дмитрий и ухом не повел. — Грустно, что не угодил гостю. — От вашей руки умер человек, которого я почти двадцать лет имел глупость считать своим другом. — Я горюю о вашей потере, — вздохнул Тарковский, — но Аралов — предатель. Орден такого не прощает. — Аралова вы убили, а сами умыкнули книгу и прячетесь в Албании. Как лицемерно. — Будет вам, Аваддон. Я прекрасно знал, что вы за мной придете. Мне нужно было время. Я его получил. — Ваша смерть будет достаточно долгой, чтобы окупить мою потерю. Дмитрий картинно приподнял бровь и откинулся на спинку кресла, не выпуская книгу из рук. — Ваша сентиментальность трогает, но, право, не стоит делать из Аралова мученика. Он сам выбрал этот путь. — Вы отняли у него последние дни, — глухо произнес Малек. — У него и без ваших убийц времени было позарез. А вы не дали ему даже обнять мать на прощание. — В этом и есть его наказание, — равнодушно проговорил Дмитрий, без всякого страха поглядев ему в глаза и тут же отведя взор к камину. — Раскаяния вы от меня не добьетесь. Они помолчали, не глядя друг на друга. Затем Дмитрий, прикурив, сказал: — Прежде чем вы начнете меня пытать, позвольте мне маленькую браваду. — Он ласково погладил фолиант кончиками пальцев, словно домашнего кота. — Вы, конечно же, пришли за этой занятной книжкой. Но вы уверены, что нашли искомое? Малек замер. Его взгляд метнулся к фолианту в руках мужчины, потом обратно к его лицу — спокойному, насмешливому, ничуть не испуганному. Дмитрий поймал это микродвижение и улыбнулся шире. Одним плавным движением он поднялся с кресла и шагнул к столу, где стояла почти пустая бутылка виски и одинокий стакан. Он аккуратно положил фолиант на скатерть и развернул его к Малеку. По одной только обложке стало ясно: не она. Мгновенно взъярившись, Малек против воли ощутил почти что восхищение хитростью и наглостью Тарковского. — Вы изначально лгали, что это Книга Апокалипсиса, или же совершили подмену? Потому что это не она. — Приятно видеть в вас дар соображения. Я уже опасался, что придется подсказывать. Дмитрий взял стакан и сделал глоток, явно наслаждаясь моментом. — Книгу Апокалипсиса я никогда не забирал себе, а сразу же отправил в надежное место, едва смог отыскать — не без помощи Романова, разумеется. А это, — он кивнул на столик, — если вам интересно, Книга Семерых. Видите семь печатей? Малек, глядя на книгу, понял две вещи. Первая: Дмитрий Тарковский игрок куда более высокого уровня, чем он полагал. Вторая: он только что вляпался. — Можете не утруждаться, — проронил он, — ее опасность и действие мне понятны. Вы решили отдать ее мне, ведь так? — Безусловно, — кивнул Тарковский с довольным видом. — Мне эта книжка ни к чему, лишняя забота. — Если она попадет к тем, кто знает, как ее использовать, даже ваша затея с новым порядком через разрушение покажется детским утренником. Он помолчал, смакуя паузу. В тишине потрескивали дрова в камине. Малек стремительно соображал, и ни одна из мыслей не пришлась ему по душе, ибо он понимал, к чему все идет. — Рассчитываете, что я буду защищать эту книгу? Дмитрий едва заметно улыбнулся и сделал еще один глоток, прежде чем ответить. Его голос звучал ровно, но в нем слышался металл человека, который давно перестал бояться. — Вы не оставите ее. Потому что вы умнее многих. Вы понимаете, что если печати будут сломаны — неважно, Орденом, культом или каким-нибудь самонадеянным дураком свыше, который решит, что сможет повелевать Всадниками, — последствия затронут и вас. Вы не можете позволить себе проиграть по-настоящему. Смертные для вас лишь ресурс, пусть и забавный и временами милый и интересный. Мир — материал для перестройки. Но этот материал и этот ресурс должны существовать. Иначе что вы будете перестраивать? Прах? Пепел? Он поправил манжеты рубашки и посмотрел на Малека сверху вниз, и тот вновь отметил, что ему вообще не страшно. — Вы ведь не чаю попить пришли, так? Но вы не получите Книгу Апокалипсиса. А вот это, — он кивнул на фолиант, — вы возьмете с собой. И будете беречь, как зеницу ока. Потому что, если печати будут сломаны, ваш план по переустройству мира обратится в пыль. Вы пришли за ключом к власти, а получили обязанность. — Он самодовольно хмыкнул. — Какая ирония. Малек медленно поднялся из кресла, еле сдерживая смех. Не над Тарковским — над собой. Его обдурили, как розовощекую девочку, и, пожалуй, этот человек заслуживал некоего уважения. Он все еще был зол, кошмарно зол, но не уважать того, кто его надул, Малек не мог. — Вы самый опасный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Если бы вы не убили Аралова, я бы даже сохранил вам жизнь в знак уважения к вашему уму. Дмитрий слегка поклонился. — Благодарю. Это высшая похвала из уст Разрушителя. Начинайте. Я готов. — Скажите, где моя книга, и умрете быстро. — Она не ваша и никогда ею не будет, — отрезал Дмитрий. — И нет, не скажу. Делайте со мной что хотите. Можете даже залезть в память — и ничего не увидите. Я и сам не знаю, кому именно отдал и куда она ушла. Хитрый сукин сын. Малек поднял руку. Вокруг домика сгустился воздух и резко стемнело, словно мир возмутился жестокостью и ужасом происходящего внутри этой лачуги. Дмитрий не геройствовал — кричал от боли, слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью, размазанной по потрескавшейся коже. Малек мучил его долго, с чувством наслаждения, отыгрываясь за каждый миг, отнятый у Игоря Аралова, за всю вечность, в течение которой Малек обязался теперь хранить Книгу Семерых. Каждая сломанная кость, каждая вытянутая мышца и каждый разрез были одновременно данью памяти Игоря и наказанием за то, что Аралов не дожил до этого дня и не увиделся с отцом. Ему долго не надоедало, и он раз за разом исцелял врага, чтобы тот не умер раньше времени от болевого шока. К концу на полу лежало только то, что когда-то было человеком, — груда плоти с угасшим рассудком, который больше не помнил ни матери, ни отца, ни собственного имени. Малек стоял над ним и теперь чувствовал только пустоту. А затем начинал по новой, словно стремился вернуть то чувство удовольствия, с которым начинал. Когда он ощутил пресыщение — тупое, слегка брезгливое чувство, когда дело сделано, но не принесло ожидаемого результата, — он прервал, наконец, жизнь Дмитрия. Он отсек ему голову одним точным движением и сделал это почти милосердно, если это слово вообще применимо к Аваддону. После вышел в лес. Вокруг царила особенная, звенящая тишина, словно сама природа была потрясена произошедшим и смолкла в ужасе. Малек вдохнул морозный декабрьский воздух и криво усмехнулся: Тарковский выиграл даже здесь — заставил его действовать как мясник, а не как стратег. Все-таки великий был человек.