Сквозь дым и тени

Взращенная на немецком индастриале (иначе и быть не могло, когда твой отец — фанат «Rammstein» и «Eisbrecher», а дед по молодости дружил с Рихардом Круспе), Лара Гессен с вежливым скептицизмом относилась к русскоязычной музыке. Но два исключения она все же сделала — для «Наутилусов» и «Агаты Кристи». Что-то в их музыке, такой разной, все же одинаково мощно резонировало с ее внутренней бурей, особенно в тот период, который Лара хотела бы забыть. И поэтому ее самыми любимыми песнями из всех были «Дыхание» и «Черная луна», при всей любви Лары к тяжести немецкого индастриала и гротескной эпатажности дорогих ее сердцу немцев. Словом, когда Борис предложил ей включить на магнитоле что-то из русского рока, Гессен тут же включила «Агату Кристи». Дорога в Осташков была красивая — всю ночь шел густой снегопад, и теперь даже ветви деревьев были белоснежными. Ларе это нравилось. Ее вообще, начиная с пробуждения в квартире Романова, устраивало все, так что она не бухтела под нос и даже не язвила. Только с довольным видом затягивалась из подика, тихо подпевала и обсуждала с Борисом его день рождения, до которого оставалась неделя. Тот не горел желанием устраивать то же торжество, что было у Лары: только лишь хотел провести вечер наедине с ней в ресторане, а затем уехать домой. Про то, что будет после, Лара спрашивать не стала, все было ясно и так, особенно по его взгляду и легкой улыбке. Мимо них пронеслась, вторгаясь в атмосферу орущей на всю область чеченской лезгинкой, темно-зеленая пятнашка с хохочущими Германом, Настей и Сашкой — все трое держали путь туда же, куда и Лара с Борисом. Герман давно хотел навестить бабушку, а Сашка увязался просто за компанию и потому, что хотел поесть маминых горячих бутербродов. Родители уехали в Осташков еще вчера вечером. Словом, намечавшаяся посиделка на даче у родителей обещала быть шумной и интересной. Разглядывая пейзаж за окном, Гессен примолкла на несколько минут, и Борис, коснувшись ее ладони правой рукой, поинтересовался: — О чем задумалась, цин? Лара повернула к нему голову и с задумчивым лицом спросила: — Как думаешь, из бананов можно сделать сюрикэны? — Люблю твое чувство юмора. — Это ненадолго. — И тебя люблю. — Ну и вкус у тебя. Улыбаясь, Борис прижал ее руку к губам. — Скажи, цин, у тебя есть планы на второе и третье января? — Пока нет. Ты хотел что-то предложить? — Как насчет короткой поездки за город? Только ты и я. Идея ей нравилась, но не повредничать она не могла. Затянувшись, Лара хмыкнула. — Видела я один триллер, который начинался таким же образом… — Главная героиня, наверное, такая же заноза? — Да. А главный злодей — душнила и сноб, у которого при виде «доширака» начинается припадок. — Несносная девчонка. — Он произнес это, улыбаясь. — Что ты думаешь об этой идее? — Ну, мне нравится. А что мы там будем делать? Книжки читать? Романов переключил передачу и тяжело вздохнул. — Нет, решать судоку и вязать крючком. — И все, что ли? — А у тебя есть еще предложения? — Конечно. — Она подмигнула. — Можем в лото поиграть. — Чего уж мелочиться, давай купим пазл на тысячу деталей? Или, быть может, картины по номерам? — Класс. Буду рисовать и собирать пазл, пока ты зачитываешь вслух «Капитал» Маркса. А то у меня «Атаракс» кончился, а рецепт новый еще не дали. Борис взглянул на нее с недоумением. — Ты пьешь снотворное? — А ты не знал? Я же несколько раз при тебе его пила. — Я думал, что это гормональный препарат. — Его я тоже пью, но строго в четыре часа дня. А снотворное — ситуативно. Заприметив вдали заправку, Борис сбавил скорость. — То есть? — Ну, если мне не спится и я знаю, что могу позволить себе проспать хоть шестнадцать часов, то я приму таблетку. Если не могу уснуть, зная, что мне нужно быть на работе к восьми, то просто дожидаюсь утра. Я лучше приду вовремя после бессонной ночи, чем опоздаю. — Ох уж эта немецкая дисциплина и пунктуальность, — проговорил Борис без малейшего веселья во взгляде. — Скажи, любовь моя, а в моей квартире тебе хорошо спится? Слегка запаниковав от осознания, что может следовать за этим вопросом, Лара все же честно ответила: — Ну, вообще, куда лучше, чем дома. Но оно и понятно. Знаешь ли, сон приходит куда быстрее, если тебя перед этим довели до полного изнеможения. Он не поворачивал к ней головы, но по ямочке на его щеке было ясно, что Борис улыбается. — Знаешь, меня часто отмечали как хорошего любовника, но ни один комплимент не грел сердце так, как твои слова. Пожалуй, возьму на заметку. Лара, чувствуя облегчение, игриво улыбнулась и манерным жестом заправила волосы за ухо. — Да? — Да. Сегодня же вечером прочту тебе лекцию по теории государства и права. Поверь, работает лучше любых таблеток. Злобно прищурившись, Гессен отвернулась к окну и сложила руки на груди, когда Борис негромко рассмеялся. На заправке, остановив машину возле бензоколонки, Романов вышел, все так же ехидно улыбаясь и будто бы не видя, как дуется его возлюбленная. Глядя, как его высокая фигура, прикрытая небрежно накинутым на плечи пальто (для сибиряка температура выше -30 никогда не была поводом надеть пуховик) скрывается в дверях магазина, Лара вдруг поняла, что хочет спать. До Осташкова оставалось ехать около часа, подумала она, а то и все полтора: по зимней дороге Борис всегда ездил осторожно, особенно если ехал не один. Поерзав немного, она приняла более-менее удобную позу и закрыла глаза. Грезы были странные, неясные и путаные — она слышала голос Стинга, спорящий с ней о правильности произношения умлаутов, а где-то вдалеке Настя хохотала до слез со слова «отнюдь». А потом появился тихий, высокий голос, ласково шепчущий что-то — и Лара ощутила, как ее тело стремится куда-то вниз. Она не испугалась и не проснулась, когда неожиданно ей стало очень удобно. Вздохнув, она окончательно уснула, не замечая даже, как Борис, откинув спинку ее сидения назад, положил ей на колени свое пальто и осторожно поцеловал в висок. Когда же она проснулась, ей показалось, что прошла всего пара минут, а они, оказалось, уже въезжали в Осташков. — С пробуждением, сокровище, — улыбнулся Борис, мельком глянув на нее. — Спасибо, дай бог здоровья. — Она потерла глаза. — Это ты так быстро ехал, или я так долго спала? — Ну, часа полтора уж точно. Куда ехать? — Пока что прямо, на кольцевой сверни налево. — Подумав немного, она добавила: — О, слушай, там есть «Магнит», давай там остановимся. Сигареты кончились. Осташков не менялся. Выйдя из машины несколько минут спустя, Лара глубже вдохнула свежего морозного воздуха и огляделась кругом, словно отыскивая знакомые лица. Впрочем, на улице они были одни, даже стоянка такси возле здания пустовала; только издали виднелась женщина с коляской, неспешно шедшая в тот же магазин, что и Лара с Борисом. Прикурив, молодые люди поднялись на крыльцо и синхронно облокотились на перила. Лара взглянула на спутника: тот со скучающим видом рассматривал пятиэтажку напротив. — Что скажешь? — поинтересовалась она. Романов пожал плечами и стряхнул пепел. — Серо, скучно, тоскливо. — Лучше и не скажешь. Женщина с коляской приостановилась, глядя на здание магазина, и в эту же секунду у Лары неприятно екнуло сердце. Но тут зазвонил телефон. Мельком глянув на экран с надписью «Львица», девушка ответила на звонок. — Да, манюнь? — Вы где? — спросил Герман. — А то мы уже к бабушке приехали. — Мы у «Магнита» на кругу. Надолго вы там? — Пока не знаю. Часа на два минимум. — Ну, мы тогда сразу к моим поедем, а вы езжайте, как соберетесь? — Добро. От бабушки привет. — Ей тоже. Давай, связь. В магазине они пробыли недолго — очереди не было. Подавив в себе раздражение от продавщицы, то и дело стрелявшей глазами в сторону Романова, Гессен быстро, пока Борис не достал карту, расплатилась и вышла из магазина — и тут же напоролась на серую коляску. Она бы упала, но Борис, следовавший за ней, ловко обхватил ее за талию, удерживая от падения. — Ох, — выдохнула она и подняла глаза на женщину, — простите, я с… Столкнувшись со светло-голубыми глазами, Лара осознала, что не может дышать. Бледная, повзрослевшая и слегка располневшая после родов, Катя смотрела на нее с непонятной смесью шока, вины и стыда во взгляде. Не было ни яркого красивого макияжа, ни роскошной укладки, ни игривой ухмылки на губах и в глазах. Она была совсем другой, не такой, какой ее запомнила Лара. — Ничего страшного, — тихо сказала Катя и, толкнув коляску, обошла их. Лара не хотела оборачиваться, но голова сама собой повернулась, а глаза устремились внутрь коляски, туда, где безмятежно спал, посапывая, тепло одетый ребенок. И на безымянном пальце правой руки бывшей подруги сияло золотое кольцо. Чувствуя, как ее тошнит, Гессен пулей бросилась к машине. Борис не спрашивал ни о чем, за что Гессен ему была благодарна. Только взгляды, которые он бросал на нее, пока они ехали на улицу Заслонова, были слишком уж понимающие — и уже за это она ему благодарна не была. Ее сильно мутило, и она боялась, что не сможет справиться с тошнотой, но сильнее всего било по мозгам и всем органам воспоминание о добротно одетом малыше в серой коляске, таком маленьком, наверняка теплом и мягком. Все дети такие. У них есть ребенок. Она смогла родить. Она же знала, что так будет. Сашка же говорил в июле, что они женятся, потому что Катя ждет ребенка. Она же знала. Почему же ее так кроет? Потому, что она-то уже никогда не будет гулять со своим ребенком? Сделав глубокий вдох, Лара зажмурилась и сжала кулаки. Потом тихо окликнула: — Родной? — Да, любимая? — Знаешь, что говорит еврей-педофил после изнасилования? Романов помолчал пару секунд, паркуясь, потом осторожно сказал: — Нет. — «Отдай конфетку». — Она открыла глаза и посмотрела на него, надеясь, что он не видит, как ее глаза наполняются слезами. — Смешно, правда? Борис смотрел на нее с невыразимой болью, потом опустил взгляд к ее щекам, по которым уже покатились горячие капли — крупные, соленые, бесячие. Лара шмыгнула носом. — Просто чудовищно. Самый мерзкий анекдот, который я от тебя слышал. — Это я тебе про армян и «чужого» не рассказывала. Но я сейчас расскажу. Приходит, значится, женщина к армянскому гинекологу… То ли ради того, чтобы ее заткнуть, то ли понимая, что девушка уже срывается, Борис заглушил двигатель и, потянувшись к Ларе, крепко прижал ее к себе. А та, не найдя в себе сил закончить анекдот, уткнулась ему в грудь лицом и завыла — с надрывом, на одной ноте, всхлипывая и дрожа от не нашедшей выход ярости и горя. У нее есть ребенок. Она смогла. А Лара Гессен уже никогда не сможет.