Сквозь дым и тени

Весь оставшийся день, наблюдая за Ларой, Борис думал о нескольких вещах. Во-первых, он понимал, что ему очень важно узнать как можно больше о произошедшем с ней. Когда это произошло? Как она выбралась? Был ли кто-то рядом? Вопросы были немаловажные, но как задать их Ларе, да и захочет ли она вообще об этом говорить? Во-вторых, им обоим точно нужно к психологу. Ей — чтобы разобраться с последствиями. Ему — чтобы лучше понимать, как он может ей помочь. Но как сказать ей об этом? В-третьих — театр потерял великого актера в день, когда Лара Гессен решила пойти по педагогической стезе. Он подумал об этом, едва они вошли в квартиру Гессенов-старших, и Лара тут же засияла улыбкой и с радостным смехом и привычными шуточками включилась в готовку ужина. На ее лице не было и следа от недавнего срыва, а в глазах плясали веселые искорки, словно это не в них Борис видел отчаяние и ярость всего час назад. Да, притворщица она от бога, размышлял он, наблюдая. Интересно, насколько часто она прячется от него? Ведь он и сам, если бы не знал подоплеки, не смог бы ничего заподозрить. Она смеялась до слез, шутила, болтала с мамой об успехах Сашки и жаловалась отцу на то, что брат лентяйничает на парах. Она вроде бы была счастлива. А Борису, всего час назад видевшему, как она рассказывает анекдоты, царапая руки, и слышавшему ее горестный вой, было так плохо, как редко бывало в последние годы. Все это время Лара упорно избегала его взгляда, хотя ее рука касалась его так же часто, как и в любой другой день, и улыбка, обращенная к нему, была такой же, как всегда. Но светло-зеленые глаза, стоило ему в них посмотреть, тут же принимались изучать что угодно, хоть цветы на скатерти, лишь бы не смотреть на Бориса. И так весь вечер. Решив быть терпеливым, Борис принял эту игру и тоже делал вид, что ничего не случилось. Вернер и Катерина, как ему казалось, тоже ни о чем не подозревали — но уже после ужина, когда он вызвался помыть посуду, Катерина с мягкой улыбкой встала слева от него и стала передавать ему тарелки и приборы; когда в ее руке оказался увесистый поднос из-под пирога, женщина заговорила: — Лара сегодня слишком много болтает. Споласкивая бокалы, Борис попытался отшутиться: — Это она вам еще анекдоты не травила, Екатерина Алексеевна. Она коротко взглянула на него и сунула в руку охапку вилок. — Травила. Вы поругались в дороге? — Что вы. — Тогда что с ней? — Устала, наверное. — Борис как можно спокойнее пожал плечами. — Предновогодняя суета, еще и сессия в колледже. Она очень… Он не договорил. В руке Катерины оказался нож — явно очень острый. Она просто держала его, не делая никаких движений, но взгляд ее резал, словно клинок. Мельком глянув на него, Борис посмотрел в лицо старшей Гессен и внезапно подумал: нет, Лара все-таки очень похожа на мать — хотя бы этой манерой злобно щуриться и смотреть так, что хочется выйти в окно. Женщина еле доставала ему до плеча, но Борису стало откровенно не по себе. — Ну? — тихо сказала она. — Договаривай. — Не хочу показаться паникером, но меня смущает нож в вашей руке. — А меня смущает, что дочь приходит домой с красными глазами и шутит так, будто накурилась, но травой от нее не пахнет. Все-таки заметили. — Когда мы были в магазине, Лара встретила женщину с ребенком. Я не знаю, кто это, но полагаю, что это ее бывшая подруга. Ловким движением перевернув нож так, что теперь в сторону Бориса была направлена рукоятка, Катерина передала его ему и протянула руку за тарелками. — Опиши ее. — Голубоглазая брюнетка чуть выше вас. Сжав челюсть, женщина отвернулась. — Понятно. — Это… — Да. Она. — После паузы она спросила: — Они говорили? — Почти нет. Лара едва не врезалась в коляску, когда мы выходили из магазина. Та женщина сказала, мол, ничего страшного, и пошла дальше. А Лара едва в обморок не упала. Нервно побарабанив пальцами по столу в удивительно знакомой ему манере, Екатерина поинтересовалась, не глядя на него: — Что-нибудь говорила? — Стравила анекдот про еврея-педофила и расплакалась. — А ты что? — Обнял и дал выплакаться. — А ты вообще знаешь, что с ней случилось? — В очень общих чертах. Но суть ясна. — Не дождавшись ответа, Борис тихо спросил: — Екатерина Алексеевна, а Лара ходила к психотерапевту после случившегося? — Наотрез отказалась. Полгода отходила к психологу, пока жила в Торжке, потом бросила. А что? — Ей все еще плохо. — А ты думал, такое за пять лет затянется? Борис, быстро посчитав в уме, ужаснулся. Ей же было всего восемнадцать, когда это случилось. — Боже. Она же была совсем ребенком. Закрыв глаза, Катерина кивнула и стала столь яростно натирать посуду, словно имела с ней личные счеты. — Да. Ладно. Значит, это от встречи с Катей все. Спасибо, что сказал. Дальше я сама вымою, ты лучше с Ларой побудь. Выходя с кухни и поворачивая по коридору влево, Борису показалось, что он услышал смешок и тихий голос Екатерины: — Анекдот про евреев… боже, все-таки это моя девочка. Когда он вошел в спальню Лары, девушка сидела на подоконнике, болтая ногами и доедая мандарин. Она явно только что вернулась из душа, и от нее, как всегда, чудесно пахло фруктами и, совсем чуть-чуть, вишневыми сигаретами. В оранжевом свете фонаря ее волосы отдавали рыжим больше обычного, но кожа казалась еще бледнее. Или не казалась? Он огляделся. В полумраке все же были хорошо видны фотографии, приклеенные к стенам. На них была изображена Лара — с друзьями, семьей, на каких-то пляжах, на концертах. Фотографий было не меньше трех десятков, но Борис заметил, что между некоторыми из тех, которые изображали Гессен в подростковые годы, обои содраны, словно кто-то сорвал фото. Он всмотрелся; ни на одном из оставшихся фото не было девушки, хотя бы отдаленно напоминающей ту, которую они встретили сегодня. Положив телефон на комод у окна, Борис сел рядом с девушкой и повернул к ней голову; Лара же смотрела перед собой, глядя в коврик у кровати. Начинать разговор она явно не собиралась, так что Борис, положив руку ей на плечо, осторожно спросил, оглядывая стены: — Как ты себя чувствуешь, любимая? Девушка тяжело вздохнула и медленно спросила, не глядя на него: — Хочешь поговорить о том, что случилось? — Я не буду этого делать, если ты не хочешь. — Я не хочу, но вижу, что тебе очень нужно это обсудить. — Мне не нужен разговор, в котором ты участвуешь из-под палки. Если ты не готова — я пойму. Она кивнула, все еще гипнотизируя ковер взглядом. — Отлично. Я не готова. Кто бы мог подумать. Борис еле удержался от того, чтобы тяжело вздохнуть, и как можно спокойнее ответил: — Хорошо. Тогда я сейчас кое-что скажу, а потом мы закрываем эту тему и делаем, что хотим. — Я тебя слушаю. — Лара, ты не одна. Ты всегда можешь прийти ко мне со своей болью, и я разделю ее с тобой. И мне без разницы, можешь ты иметь детей, или нет. Он не был уверен до конца, что она думала именно об этом. Но, видя, как она дернула щекой, Романов пришел к выводу, что был прав. — Ты уже говорил, — выдохнула она и наконец-то посмотрела ему в глаза. — Неужели ты не понимаешь, на что подписался? Было бы ложью утверждать, что он не ждал этого разговора; если честно, он опасался этого еще с того дня, как Лара призналась ему, что бесплодна. — Абсолютно. Поражен, что нужно это подтверждать. — Ты же хочешь детей. — Я хочу тебя. Остальное — вторично. Она прищурилась. — Лет через двадцать то же самое будешь говорить? — Да хоть через пятьдесят. — Борис пожал плечами. — Дорогая, мне не пятнадцать лет. Я прекрасно осознаю, что говорю, и готов отвечать и ручаться за свои слова. Повторю: все, чего я хотел — это ты. — Боже мой, Боря! — Она спрыгнула с подоконника и встала напротив. — Тебе ведь и двадцати пяти нет, а ты уже ставишь крест на собственной мечте. Ты ведь последний в семье, так? Единственный выживший Романов? — Единственный выживший, о котором известно, — поправил он, надеясь, что его глаза не выдают нарастающей злости. — Цин, у меня создается впечатление, будто ты намекаешь на расставание. К его ужасу, Лара опустила глаза. Ощущая холодок, Борис коснулся ее подбородка пальцем и приподнял ее голову, заставив посмотреть на себя. — Цин, нет. Она с упрямым видом подвигала челюстью, явно борясь со слезами. — Я не собиралась этого говорить, — неохотно призналась она. — Но я правда считаю, что ты совершаешь ошибку. Борис в отчаянии подумал, что единственной совершенной им ошибкой было то, что он не отправил Лару на принудительную госпитализацию в ближайший психдиспансер, как только понял окончательно, кто она. — Во-первых, пересчитай. Во-вторых: сама додумалась, или бес попутал? — Лет через пять у наших знакомых появятся дети. Ярость вспышкой пронеслась по оголенным нервам, но злился он не на Лару, а на тех, кто был изображен на сорванных со стен фотографиях. Это говорят они, их подлость, их зло, но не Лара. Это они виноваты в том, что с ней случилось. Сумей тот сукин сын взнуздать свою похоть, Лара Гессен не умоляла бы его, Бориса, уйти от нее, не говорила бы таких вещей. Она была бы здорова и счастлива — без оглядок на «а вдруг», а полностью и безусловно. «Боже, — взмолился он, — дай мне терпения». Вслух же он сказал: — Удачи им и сил. Ты вообще видела, как выросли цены на детские товары? Нет-нет, фрау Гессен, не питайте пустых иллюзий. Я не запричитаю и не сбегу. И, может, — он положил руки ей на талию, — оно и к лучшему, что у нас не будет детей. Мы сможем дарить свою любовь и время исключительно друг другу. Она насупилась, и Романов с облегчением решил, что худшее осталось позади. — Борь… — Послушай, — он осторожно привлек ее к себе, — мне действительно хотелось бы иметь детей. К чему лгать? Но тебя я хочу еще больше. Если Господь так распорядился, что я не могу получить и то, и другое, то я выбираю тебя. К тому же, у нас есть твой младший брат. Этого сорванца еще воспитывать и воспитывать. Лара попыталась вырваться из его объятий, но не смогла. — Ты вообще меня не слышишь? — зашипела она. — Слышу, отчего же? Ты подумываешь о расставании, потому что считаешь, будто лет через дцать я посмотрю на чужие семьи и пожалею, что выбрал тебя. Так вот, нет, любовь моя. И сделай милость, постарайся искоренить эти мысли из своей прекрасной головы. — Он поцеловал ее в макушку и ласково встрепал волосы. — Я с тобой счастлив. Очень. Ты мне веришь? — Это ты сейчас так говоришь. «Нет, дружок, — подумал Романов, — худшее еще впереди». Он понял, что хочет курить и материться. Злость, боль и страх вспыхнули с такой силой, что на секунду ему захотелось отстранить от себя эту маленькую упрямую женщину, выйти, хлопнуть дверью и просто уехать куда-нибудь. Но он не позволил себе поддаться этому порыву — только глубоко вздохнул, словно надеялся, что сможет вытеснить из груди все эти чувства. — И буду говорить. — Заключив ее лицо в ладони, он взмолился: — Пожалуйста, поверь мне. Ты — это все, чего я хотел и о чем просил небеса. Потерять тебя я боюсь куда больше, чем остаться без детей. Она снова подвигала челюстью; Борис уже знал, что она делает так, когда стоит перед каким-то выбором. Ее глаза метались, останавливаясь то на фонаре за окном, то на доме напротив, то на рисунке штор. Это длилось пару минут, и никогда еще время не текло столь мучительно долго, как сейчас. Борис, глядя на эти метания, мысленно умолял ее сделать правильный выбор, ибо знал: если она решит уйти, она это сделает, даже если сейчас мило улыбнется и скажет, что услышала его и верит. Он уже готов был зачитать «Отче наш», чего не делал с подростковых лет, но тут Лара с явным трудом проговорила, глядя ему в глаза: — Хочу выговориться. Пройдемся по парку? Ночью зимний Осташков был еще краше. Здесь было тише, чем в Торжке, и даже как-то уютнее, несмотря на плачевную запущенность зданий и дорог. В прошлый раз Борис, будучи здесь, заглянул лишь в Житенный монастырь и Вознесенский собор, а после уже отправился в Торжок, так что времени на то, чтобы осмотреть город, у него не было. Теперь же он с удивлением оглядывался, рассматривая ветхие, заставшие еще последних Романовых, здания, часовенки и церкви, которые не видел в прошлый раз. Царило вполне понятное для этого времени суток и года запустение — они не встретили никого, кроме двух патрульных машин и росгвардейца, оказавшегося одноклассником Лары. Они дошли до полуострова, который, согласно объяснению Лары, назывался «Кличен». Вышли на пляж и закурили, глядя вдаль, в безликий берег на другой стороне озера. Было темно, серо и как-то жутко; Борис невольно вспомнил Ротков, тот, каким видел его в детстве — огромный, черный, страшный и кровавый. Когда Лара заговорила, ее голос зазвучал знакомо отстраненно, странно ровно и страшно опустошенно. Он уже слышал это — в день, когда она призналась, что не может иметь детей. — Я в то утро ушла на пары, но отпросилась со второй. У него тогда день рождения был. Решила сделать сюрприз. Купила вермут и тортик. Девушка похлопала себя по карманам, и Борис молча протянул ей свои сигареты. Она благодарно кивнула и закурила, затем продолжила: — Сюрприз, как оказалось, ждал меня. Я очень тихо вошла. Они не слышали. А я-то все слышала. Как они там… — она, казалось, еле сдержала рвотный позыв. — В общем, я все слышала. Вошла в спальню. А там они. Голые. Только что закончили. — И что ты сделала? — осторожно спросил Борис, вглядываясь в ее лицо, насколько это было возможно. — Швырнула в них бутылку. Но попала в стену. — Ты молодец. Она как-то странно улыбнулась и с неожиданным весельем спросила: — Ты так думаешь? Они бы с тобой не согласились. — Пауза. — Ору было немерено. И я орала, и эти. Скандал был страшный. Потом он меня выгнал. А потом выкидыш. Крови потеряла немерено. Еле откачали. Если бы Сашка пришел позже, я бы умерла. А он, бедолага, тогда совсем маленький был. Ему было тринадцать всего. Такой низенький был, слабенький. Он меня даже приподнять не смог. За руку тянул и тащил. Кричал что-то. Плакал. Он думал, что я умерла. Тащил меня через всю квартиру и подъезд. Рыдал и молил таксистов приехать. А те не хотели. Боялись салон кровью испачкать. В больнице был совсем один, пока мама с папой не приехали. Он с тех пор очень боится крови и когда я не беру трубку. До паники. Никогда им этого не прощу. Дети не должны такое видеть. Ненавидя свое бессилие, Борис молчал и сжимал ее руку. А Лара, впервые за долгое время заговорившая о самом страшном, уже не могла остановиться и была даже благодарна Борису, что тот не пытался пустой болтовней утихомирить ее боль. — Что было дальше, ты уже знаешь. И вот прошло уже пять лет. Вроде бы зажило. Но сейчас я думаю: почему она это сделала? — Подняв голову, девушка посмотрела Борису в глаза так, словно надеялась, что он сможет ответить на вопрос. — Из-за чего? Мы всегда были равны. Обе красивые. Обе умные. Нас любили все — семьи, друзья, мужчины. Все было поровну. Для чего было ложиться под жениха лучшей подруги? Мы дружили с восьми лет. Моя мама считала ее второй дочкой. Сашка от нее был без ума. Говорил, что женится. И тут — получите и распишитесь. Зачем? Разве оно того стоило? С ним все ясно — не вывез ответственности, которую сам же и взял. Но она?.. — Любимая, прости, я не могу ответить на этот вопрос. — Я тоже. — Она раздраженно выдохнула дым. — И не уверена, хочу ли. А знаешь, что еще меня бесит? — То, что у нее все-таки есть ребенок? — предположил Борис, и Лара закивала: — Ага. Какого черта? Это несправедливо. Почему у нее есть то, чего нет у меня? Это должно было быть моим. А они получили просто так. Он ее даже не любит. Он писал мне в феврале, умолял вернуться. Словно не зная, куда деть руки, Лара стала стряхивать снег с рукавов. «Вот ведь сукин сын, — взъярился Борис, — хватило же наглости!». Он сжал кулаки и решил завтра же узнать у Сашки, как зовут того подонка. — И что ты ему ответила? — Чтобы нахуй шел. — Тихонько вздохнув, Лара выкинула окурок и снова заглянула ему в глаза. — Теперь ты знаешь все. Вроде бы. Романов коснулся ее руки; девушка не отстранилась, и Борис уже более уверенным движением привлек ее к себе и сжал в объятиях. Если бы только можно было через объятие забрать у нее этот страшный груз, сделать так, чтобы она тряхнула своими красивыми волосами, рассмеялась и все забыла! — Спасибо, что рассказала, цин. Мне безумно жаль, что с тобой случилось все это. Она потерлась щекой о его грудь и вдруг хмыкнула. — Зато я смешно шутить научилась. Тоже, знаешь ли, не каждому дано. Опять. — Да уж, нечасто встретишь женщину, которая после секса травит анекдоты про священника и послушника. — Борис чуть отстранился, поддел ее подбородок пальцем и заставил посмотреть на себя. — Цин, давай кое-что обозначим и больше не будем возвращаться к этой теме. — М? — То, что ты не можешь иметь детей, не определяет твою ценность. Тем более для меня. Я люблю тебя не за гипотетическую возможность родить мне ребенка. — А за что тогда? — нагло улыбнулась Гессен, и Борис раздраженно фыркнул. — Шутишь смешно. Дай мне закончить. В отношении детей ты вольна делать то, что захочешь: мы можем попытаться начать лечение, а можем просто жить для себя. Выбираешь ты, и я поддержу любое твое решение. Но ты должна обратиться к психотерапевту. Лара резко отстранилась, посмотрела на него, как на врага, и отступила на шаг. В полумраке ее глаза казались льдом. — Кому это должна, интересно? — процедила она. — Себе, — ответил он, ничуть не смутившись. — Тебе плохо. Прошу тебя, родная, сделай это. Я пойду с тобой. — А ты-то зачем? — огрызнулась она. — Депрессия из-за НПД? * Подавив в себе раздражение, Романов постарался ответить как можно ровнее: — Чтобы знать, как я могу тебе помочь. — Я тебе и так скажу. Не дави и не заставляй. И все будет хорошо. — Да? Судя по твоему нынешнему состоянию, способ так себе. Борис и сам понял, что ляпнул лишнего, но было уже поздно: Лара посмотрела на него так, словно он ее ударил. Она отступила еще на шаг, но Романов тут же преодолел это расстояние и, подняв руки, спешно заговорил: — Цин, прости. Я сказал это на эмоциях. Лара обессиленно потерла лоб рукой и надолго замолчала. Вид у нее был усталый и несчастный. — Нашелся, блять, здоровый дохуя, — буркнула она, наконец. — Проехали. Насчет психотерапевта поговорим дома. Насчет детей: однозначно нет. Я и пробовать не буду. — Это твое решение, и я его уважаю. Прищурившись, она смотрела на него с минуту, затем опять закурила. — Я не до конца была честна с тобой. Теоретически, я могу забеременеть. Поняв, что ощущает радость и надежду, Борис с отвращением одернул себя и постарался, чтобы его лицо оставалось спокойным. — Но есть же какое-то «но»? — Есть. Риски. Огромные риски. Либо умрет ребенок, либо я. Это лотерея, в которой я не собираюсь принимать участие. Для меня это то же бесплодие, но с оговорками. Так что, — она прошла мимо, затягиваясь, — я бы на твоем месте еще раз подумала, пока еще не поздно. Потому что спустя двадцать лет ты посмотришь на моих племянников или детей Насти и Германа и скажешь себе: я ошибся. И возненавидишь либо себя, либо меня. Ему захотелось подойти к ближайшему дереву и начать биться лбом о ствол — настолько его поглотило отчаяние вперемешку со злостью на ее упрямство. Прищурившись, Борис постоял немного, глядя ей вслед. Затем быстро догнал ее и развернулся лицом к ней, стараясь идти вровень. — Ты закончила? — Ага. — Сейчас я буду говорить грубо и нецензурно. — Обожаю такое! Не стесняйся, меня это заводит. Нет, она невыносима, совершенно невыносима. Вытянув ладонь перед собой, он вынудил ее остановиться и впервые за долгое время повысил голос: — Я тебе сколько раз говорил: мне без разницы, будут у нас дети, или нет? Много. Я бы даже сказал, что дохуя, но ты все равно считаешь, будто я уйду. Как-то больно уж быстро ты все за меня решила, не находишь? Я в твоих глазах кто? Клоун? Лжец? Тот подонок, который предал тебя, повинуясь похоти? Почему, блять, нельзя просто поверить? Я разве не доказывал раз за разом, что ты можешь на меня положиться? Что я делаю не так, почему ты не хочешь меня услышать и поверить? То, что они с тобой сделали — это чистый ужас в худшем его виде. Но я — не они, Лара, как же ты не поймешь?! — Да знаю я… — О, нет, Лара Вернеровна, вовсе вы не знаете. Иначе бы еще в спальне поверили мне и не уговаривали уйти, дескать, я через двадцать лет пожалею, что у меня нет детей. Я буду жалеть, если уйду, женюсь на другой, она нарожает мне детей, а через двадцать лет я встречу тебя с другим мужчиной и подумаю: это он сейчас с ней, это он заплетает ей косы, это он слушает ее анекдоты, это он будит ее по утрам и делает ей чай, это ему она рассказывает о своем дне. Вот тогда, блять, я буду жалеть, я просто пиздец как буду жалеть! Хотя бы теперь ты можешь меня услышать? Он не кричал, но ему показалось, что его голос разносится по всему городу. И не сразу, но он заметил, что размахивает левой рукой, чего с ним не было уже очень долгое время. Лара, слушая его, неотрывно наблюдала за каждым движением пристальным взглядом расширившихся глаз, и Борис сначала было решил, будто она боится, что он ее ударит. Но она наблюдала скорее с любопытством и виной и не вздрагивала, даже когда Борис сорвался на крик ближе к концу тирады. Обессиленно и в то же время облегченно выдохнув, Романов достал сигарету и закурил. Оглядел пляжик, посмотрел на Житенный монастырь, на фонари. Затем перевел взгляд на Лару и уже более сдержанным голосом вопросил: — Доступно объяснил? Или, может, добавить больше мата для пущей экспрессии и правдивости? Гессен прочистила горло и осторожно спросила: — А что, это был не предел? — Это я еще даже не разогрелся. — И не надо. Я тебя услышала. Пойдем домой. Холодно.