Сквозь дым и тени

Он спал с каким-то непонятно невинным, беззащитным выражением изможденного болезнью лица. Ларе это показалось странным. Разве может мужчина, которому вот уже три минуты, как двадцать пять лет, спать с таким лицом? Разве можно спать настолько спокойно, ровно и глубоко, когда на тебе столько забот, а тут еще и болезнь пришла и сломала все планы? Лара осторожно протянула руку и убрала с его лба влажные от пота волосы. Он даже не шелохнулся, только брови дрогнули, и уголок рта чуть дернулся. Его дыхание даже стало глубже, словно прикосновение не разбудило его, а, наоборот, успокоило. Жар не отпускал Бориса даже к концу третьего дня болезни. Это начинало тревожить. В семье Гессенов и Араловых грипп обычно сваливал всех резко, но так же резко и отпускал: уже на четвертый день родители возвращались к работе, а Сашка, сквозь нытье и попытки симулировать недомогание, шел на учебу; только Лара всегда болела тяжело и долго, пока не начала прививаться. Борис же будто и не думал идти на поправку. Осунувшийся, бледный, с запавшими щеками и непривычно резкими скулами, он выглядел так, словно не гриппом заболел, а медленно угасал от какой-нибудь чахотки, сойдя со страниц романа Ремарка. Она фыркнула от этой мысли и взяла с тумбочки расческу. Пора было заплетаться. Вообще, в любой другой день, если она оставалась у него, этим занимался Борис. Изначально он понятия не имел, как заплести самую обыкновенную косу, но, стоило отдать ему должное, он учился. В последний раз он даже пробовал заплести ей французские косы. Вышло, правда, не очень, но для Лары было важнее, что он ведь действительно очень старался. Он почему-то очень любил ее волосы — мог, проходя мимо, обнять со спины, зарыться в них лицом и стоять несколько минут, ничего не говоря и не двигаясь. Часто, когда они перед сном сидели на кровати и болтали, Борис накручивал на ладонь крупные пряди и распускал, а потом по новой. Даже занимаясь любовью с ней, он то и дело касался волос: проводил по ним ладонью, зарывался в них носом или наматывал на кулак и слегка оттягивал. До него никто никогда так не любил их. Паша вообще умудрился уговорить ее сделать каре, о чем Лара жалела последующие несколько лет, пока не смогла вернуться к прежней длине. Борис же никогда не говорил ей, как стоит выглядеть. Не просил сменить прическу, не ворчал, когда она наносила слишком яркий макияж или надевала мини-юбку. Только сильно побледнел и вмиг изменился в лице, когда Лара хохмы ради заявила, что хочет остричь волосы до подбородка и перекрасить их в синий. Она еще несколько дней смеялась всякий раз, когда вспоминала об этом. Лара заплеталась долго, но и спешить ей было некуда. Все приготовления она закончила: торт кое-как, но был красиво оформлен и собран, хотя в другой раз она за это точно браться не будет. И перстень, главная ее головная и финансовая боль, лежал в коробочке на его тумбочке. Ей бы хотелось добавить открытку с милым посланием, но, просидев полтора часа и не сумев выдать ничего, что не казалось ей тошнотворно ванильным, Лара сдалась и нарисовала динозаврика. Может, не мило, но зато сразу видно, кто автор. Он вдруг пошевелился, вздохнул и что-то пробормотал. Ларе сначала показалось, что он проснулся, поэтому она шепотом спросила: «Что ты сказал?», но ответа не получила. Борис лишь перевернулся на живот, обнял подушку и уткнулся в нее лицом. За все те ночи, проведенные с ним рядом и без сна, Лара уже научилась понимать: если он лег вот так, значит, скоро проснется. Это было странно, но работало безотказно. Девушка мельком глянула на его спину. Все оставленные ею царапины уже зажили. Непорядок. Но ничего, исправит в следующий раз. Девушка уселась в глубокое кресло у окна и затянулась из подика. Подумала. Еще раз затянулась. Потом, не глядя, протянула руку к подоконнику, на котором лежал недочитанный экземпляр «Сердца тьмы». Борис обычно сидел в этом кресле и читал, когда выкраивал свободное время. Вообще, их вкусы в литературе обычно совпадали, но Конрада она не понимала и не любила, равно как и Романов не очень-то и уважал Твена или сестер Бронте. Так что она несколько минут с очень умным видом и непониманием, зачем она вообще это делает, полистала книгу, взглядом цепляясь за отдельные строки. Ей не понравилось. — Надеюсь, ты не выронила закладку. Лара дернулась и едва не выронила подик. Борис смотрел на нее расфокусированным взглядом воспаленных глаз. Все-таки проснулся. Ей вдруг стало ужасно жалко, что его двадцатипятилетие началось вот так — с температурой, мокрой подушкой и ужасной ломотой во всем теле. Особенно в сравнении с тем, как сам Романов планировал этот день. — У тебя здесь стикер, — отозвалась она, кладя книгу на место. — Закладка у меня. И вообще, купи уже новую. А то все я да я. Он обессиленно усмехнулся, ложась на спину: — Я и купил. Десять штук. — И где они теперь? — Это уже вопрос к вам, Лара Вернеровна. — Он пригласительно раскинул руки. — Иди сюда. — Мне дважды повторять не надо. — Девушка с охотой забралась в постель и улеглась рядом, положив голову ему на живот. — Как самочувствие? — Терпимо, цин, спасибо за заботу. Он пошевелился; повернув голову, Лара увидела, как он привычно шарит рукой по тумбочке, отыскивая часы или телефон. Судя по тому, как Борис вдруг замер, подарок был уже обнаружен, так что девушка мгновенно уселась, желая видеть реакцию мужчины. Он долго смотрел на коробочку, держа ее в руке. Потом медленно перевел взгляд на Лару, словно только сейчас вспомнил, какой сегодня день. В его лице мелькнула растерянность, которую ей редко приходилось видеть. Она долго готовилась к этому моменту, придумывала остроумную речь и пару шуток… но, глядя, как он рассматривает темно-синюю коробочку, девушка не нашла никаких слов, кроме: — С днем рождения, Борис Александрович. — Батюшки, — прохрипел он, — я совсем забыл. Спасибо, родная. Жаль, конечно, что… Он открыл коробочку и не договорил. Несколько секунд просто смотрел на перстень. Лара уже успела пожалеть, что вообще решила дарить украшение. «Может, перебор? — запаниковала она, терзая его руки взглядом. — Может, слишком дорого? Может, вообще не его стиль? Может, все-таки надо было дарить цепь «Арго»? А вдруг он все-таки не любит золото?». Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, как вдруг заметила, что пальцы, державшие коробочку, едва заметно дрожат. — Борь? Он тепло улыбнулся, и Лара облегченно выдохнула. Каким-то невероятно бережным движением он надел перстень на безымянный палец левой руки, и Лара с удовлетворением отметила, что попала точно в размер. Храни боже бабушку и ее советы. Борис взял ее ладонь и прижал к своим губам. — Цин, это самый лучший подарок, который я когда-либо получал. Спасибо. — Враки. — Она смущенно опустила глаза и почувствовала, как предательски алеют щеки. — Тебе наверняка дарили вещи и подороже. — Хм, да. Дарили. Что-то очень дорогое, очень красивое, очень правильное и очень для Бориса Романова. А это, — он отпустил ее руку и теперь потянулся за открыткой с динозавриком, — это все уже для меня. Рисунок просто потрясающий. Это тираннозавр Рекс? Лара наблюдала за ним, прикусывая губы и борясь с непонятно откуда взявшимся комом в горле, и была только рада сменить тему. — Фи, нет. Тирекс — это лютый форс. А это вообще-то спинозавр. Ты не смотрел «Поезд динозавров»? — Нет. А форс — это какой-то подвид динозавров? Она едва не взвыла. — Нет. Это очень навязчивая раскрутка чего-либо. — Опять молодежный сленг? — Именно он. — Понял, спасибо. Значит, если я завтра скажу кому-нибудь, что спинозавр — лучший динозавр, это будет форс? — Нет, но лучший динозавр — это вообще-то трицератопс. Боже, как мне жить с человеком, который не знает толка в динозаврах? — Долго и счастливо? — Только если завтра же сядем смотреть «Поезд динозавров». А то стыдно с тобой в приличном обществе появляться. Он коротко рассмеялся, но смех очень быстро перешел в приступ кашля — хриплого, долгого и явно мучительного. Лара дождалась, пока кашель стихнет, и молча коснулась его лба. Слишком горячий. Все веселье как рукой сняло. Борис устало откинулся головой на подушку и провел рукой по лицу. — Прости, сокровище, — просипел он. — Совсем не так представлял сегодняшний день. Она молча натянула на него одеяло повыше. — И как это ты только осмелился свалиться с гриппом? Негодяй. — Я непременно компенсирую. Прекрасно понимая, что делает, Лара приняла максимально изящную и соблазнительную позу, затем заправила выбившуюся прядь волос за ухо. — Да? И чем же? Он скользнул по ней взглядом. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то знакомое, что-то, от чего у Лары обычно начинало предательски теплеть внутри. — Ты ведь специально это делаешь? — Я? Нет. Ты за кого меня вообще принимаешь? — За совершенно бессовестную женщину, которая очень любит надо мной глумиться. — Какая наглость. Совесть у меня вообще-то есть. Все с тем же осознанием своих действий Лара потянулась и выгнулась, и верх пижамки приподнялся, обнажая кожу. Она прекрасно понимала, что Борис, как бы ни хотел, ничего не сможет сделать, но он сам же и упомянул, как она любит над ним глумиться. Вот пусть теперь и мучается. Уголки его губ устало дрогнули, словно в попытке улыбнуться. — Бесовка. Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, когда поправлюсь. — М-м-м, — протянула она, проведя пальцем по его предплечью. — И что же? — Заставлю полностью прочесть Конрада. — Он помолчал. — Это, признаться, довольно унизительно. — Что именно? — У меня были очень интересные планы на этот и завтрашний дни. А сейчас мне настолько плохо, что я даже встать не могу. Не говоря уже о том, чтобы ухаживать за своей женщиной. «Погоди, дружок, — мысленно ухмыльнулась Гессен, — сейчас еще хуже сделаем». — Твоя женщина? А это кто вообще? Его удивление, сменившееся легким раздражением, было неописуемо прекрасно. — Вы, Лара Вернеровна. Кто же еще? — Ну, нет. Перегибаешь. Я просто согласилась составить тебе компанию. Он закрыл лицо руками и застонал. — Честное слово, Лара Вернеровна, вы меня однажды доконаете. Мне хочется либо придушить вас, либо жениться. Второй вариант обычно превалирует, но сейчас я уже призадумался. — Ну, лучше придуши. Мне, возможно, даже понравится. Убрав руки от лица, Борис посмотрел на нее так пристально и с таким выражением, что Лара поняла: как только он поправится, ей пиздец. И понимание это только укрепилось, когда Романов заговорил: — Я тебя услышал, дорогая. Когда выздоровею — вернемся к этому разговору. Он притянул ее к себе, поцеловал в макушку и стал поглаживать по голове. Нахал какой, подумала Лара: знает же, что она от этого сразу теряется и перестает ерничать. Наглость непомерная. — Спать не хочешь? — спросила она. — Сейчас — нет. А ты почему опять не спишь? — Режим сбила. Может, посмотрим что-нибудь? — И что же? Она коварно улыбнулась и подняла лицо к нему. — О, я буду очень рада представить тебе фильм, составляющий культурный код людей с настоящим вкусом. Это настоящий шедевр киноиндустрии. Фильм, буквально определивший целое поколение. Там даже Тарковский курит в сторонке. — Вот как? — Его рука все так же нежно перебирала ее волосы. — И что же это за фильм? — «Сумерки». — Интересное название. Давай посмотрим. Судя по тому, что он даже не вздрогнул, а голос его был все такой же ровный и спокойный, Борис действительно не понимал, о чем речь. Помирая от злорадного смеха внутри себя, Лара вскочила с постели и отправилась за ноутбуком на кухню. На телефон, лежавший в кармане пижамки, пришло уведомление, и Гессен остановилась, чтобы взглянуть; Малек справлялся, как у нее дела, и сказал, что у него есть пара интересных новостей, которые он непременно расскажет, когда они оба вернутся на работу (он вновь уехал, и в этот раз — до конца новогодних каникул). Девушка ухмыльнулась, лукаво подвигала бровями и пошла дальше. Культурное просвещение молодого аристократа обещало быть интересным.