Викки
11 декабря 2024 г., 16:47
Виктор не помнил, как доехал до дома. Кажется, Джейс вызвал ему такси, открыл дверь и помог сесть в машину. Кажется, от водителя пахло виноградной жвачкой и остаток пути Виктора мутило. Кажется, по крыше снова застучал косой дождь, когда он рисовал на запотевшем стекле узоры. Джейс остался в баре с Медардой — так правильно и закономерно, что от вымученной полуулыбки сводило скулы. Может быть, они почти сразу поехали к ней домой и занялись страстным сексом. Она садилась на него сверху, экспериментировала с позами и не вздрагивала каждый раз от внезапной боли в ноге. Она позволяла Джейсу целовать, кусать и оставлять на теле следы, а он пользовался разрешением и целовал. Вылизывал её. С ног до головы.
Кажется, первую половину ночи Виктор лежал, пялясь в потрескавшийся потолок. Тёмная паутинка хаотично расползлась по белому полотну и напоминала бракованный холст — конечно, что угодно, кроме призрачных морщин Джейса.
Вторую половину ночи он мастурбировал, кусая противно скрипящее на зубах одеяло. Холодные и тонкие пальцы, на которые он насаживался как в последний раз, никогда не могли заменить ощущение чьего-то — совершенно ненужного — присутствия. Ближе к рассвету Виктор заснул, подмяв под себя липкую простыню.
Утром, проспав, по ощущениям, всего пару часов, он открыл глаза совершенно бодрым, потянулся в нагретой постели, скинул с плеч одеяло и, нащупав у прикроватной тумбы трость, встал на ноги. За окном переливисто щебетали птицы: за много лет жизни в Пилтовере Виктор так и не привык к тому, что этот звук может быть настолько громким и завораживающим.
Ему хотелось как можно скорее окунуть лицо в прохладную воду и сбросить с него сонную маску усталости. Во рту было так сухо, что, казалось, язык вот-вот потрескается в очередном неловком движении. Виктор и сам наверняка выглядел так, будто вот-вот потрескается. Лопнет. Произошедшее вчерашним вечером до сих пор выглядело набором несвязных статичных картинок без пролога и продолжения: вырезанные куски с лунным светом, по-киношному падающим на лицо Джейса, само лицо Джейса, радостное, заинтересованное, отстранённое, потухшее и снова радостное, стакан апельсинового фреша, одно воспоминание о котором сейчас вызывало тошноту, «Медузка» в обрамлении ночных огней и что-то ещё. Что-то внутри самого Виктора, что-то, что никак не хотело выходить наружу.
Босые ноги наступали на промёрзший пол, впивающийся в кожу мелкими ледяными иглами, и несли его в сторону ванной. Несли не зря, — Виктор понял это, как только стопа коснулась тёплого пенистого коврика. Желудок странно подпрыгнул, сжался и уже в следующее мгновение оказался где-то в районе горла — так быстро, что Виктор едва успел поднять крышку унитаза и наклониться. Чёртова «Отвёртка». Чёртовы два литра апельсинового фреша.
Чуть больше часа он провёл в метаниях от унитаза к раковине и обратно. Чуть больше часа он думал о том, что, вообще-то, было бы неплохо сегодня добраться до лаборатории и закончить с винтовкой, висящей грузом у него на плечах. Поэтому, когда полупустой желудок опустел окончательно, Виктор ещё раз умылся, ещё раз почистил зубы — от прикосновений мятной щётки к языку его едва снова не начало полоскать — и, одевшись, вернулся на рабочее место.
Джейс сидел спиной ко входу и, опустив голову, массировал виски. Перед ним на столе лежали стопки — в том числе и викторовских — чертежей, разобранные железки и нетерпеливо прыгающие бусины хекстека.
— Доброе утро, — выдавил из себя Виктор. Горло пощипывало после недавнего марафона, и он прокашлялся. На языке стало кисло.
Джейс вздрогнул, выпрямился и одёрнул жилет, шмыгнув носом. Он выглядел как бездомный щенок, которого случайно застали за пакостью с перепачканным сметаной лицом. Умилительно. Он приветственно кивнул Виктору, а затем протянул ему помятый листок.
Виктор долго пялился на написанные незнакомой рукой витиеватые буквы, но выхватить и осмыслить смог всего пару строк:
«Ситуация в Нижнем Городе обретает всё более неконтролируемое течение.
Как завернули-то, — Виктор потёр переносицу, собираясь с мыслями.«Мерцание» заполонило улицы Зауна.
… требуется больше высококлассного оружия.
Д. Талису.
От: …»
К горлу вновь подступила тошнота, и Виктор зажмурился, пережидая приступ. Как назло, в лаборатории пахло горечью переваренного кофе, парами спирта и гарью. Желудок предупредительно вздрогнул, язык облепила вязкая слюна. — Понимаю, — невесело усмехнулся Джейс, толкнув ему какую-то синюю таблетку. Виктор посмотрел вопросительно, но отказался. Таблетки от похмелья — первый шаг к алкоголизму, а внутривенные дезинтоксиканты — к «мерцательной» зависимости. Синджед всегда говорил так, когда пускал малиновую жижу по венам. — Что думаешь? — Джейс кивнул на листок, превратившийся в кулаке Виктора в безжизненный комок. — Мы учёные, а не солдаты. Мы не должны использовать хекстек в военных целях, — отрезал он. — Мы должны использовать его, чтобы помогать людям, — возразил Джейс, вернувшись к сборке непослушного механизма. — Помогать людям убивать людей? Джейс глубоко вдохнул, собравшись что-то сказать, но, заметив на себе осуждающий взгляд Виктора, промолчал. Виктор был заунитом. Виктор вырос на улицах Нижнего Города. На улицах Нижнего Города он стал тем, кого сейчас Джейс видел перед собой. — Я собираюсь помочь, — шумно сглотнув, сказал Джейс. — Ситуация и правда может выйти из-под контроля, Вик. Они нападут, и нам нечем будет ответить. Сколько мирных людей и выдающихся умов мы потеряем из-за кучки взбунтовавшихся дикарей?! «Мерцание», оно… Бесчеловечно. Ты давно не такой, как они. Мерцание бесчеловечно. Виктор делает вдох, впитывая лёгкими густой малиновый дым. Мерцание заставляет людей убивать друг друга. Синджед смотрит на него затуманенным взглядом и протягивает руку к юношеской щеке. Мерцание въедается в кровь, разрушает клетки тела и разъедает разум. — Чувствуешь это, Викки? Виктор до боли и дрожи вцепился в столешницу — трость со звоном упала на пол, вернув его в реальность. — Я хочу помочь, Виктор, — жалостливо прошептал Джейс, — и хочу, чтобы ты помог мне выжечь эту заразу. Виктор закашливается. Мерцание плавно выжигает лёгкие; душное и захламленное помещение Синджеда размывается, обретая невнятные черты. По полу, из угла в угол, носится жирная крыса. Из формалиновых колб на него пялятся остекленевшие выпученные глаза когда-то живых подопытных… Экземпляров. Синджед подходит ближе: рисунок вен на его руках окрашивается кислотно-розовым, пульсирует, притягивает. Узловатые пальцы ложатся на плечи и сдавливают, вызывая приятную дрожь. Тревога пробегает по позвоночнику, кусает за шею и прячется за выступающими рёбрами. Шестнадцатилетний Виктор косится на тяжелую металлическую дверь, привстаёт, но руки Синджеда придавливают его к стулу. Оглаживают грудь — ровно там, где истерично клокочет сердце. Всё происходящее кажется Виктору неправильным и грязным. Он кажется себе грязным. — Вдох, Викки, — и Виктор вдыхает, чувствуя, как тело окутывает приятная расслабленность. — Будет полегче. Он заваливается на бок, но Синджед удерживает его на месте. Глаза застилает малиновой дымкой, лёгкость в голове окрыляет, тело становится невесомым. Накатывает эйфория — отголоски разума по-прежнему вспыхивают осознанием чего-то противоестественного. Синджед ведёт шершавой ладонью от колена к бедру, с едва различимым нажимом, так, что с губ одурманенного мерцанием Виктора срывается несдержанный вдох. Ему шестнадцать, и никто раньше не касался его так. Ему шестнадцать и краем затуманенного сознания, подростковой наивностью и почти щенячьей преданностью он верит, что никто больше не коснётся. — Мой мальчик, — хрипло шепчет Синджед, расстегивая потёртую ткань старенькой рубашки. — Видишь, нога уже не болит. — Не болит, — вторит Виктор и чувствует прикосновения губ к губам. Синджед целует его — так правильно и так закономерно. Он выдыхает в приоткрытый рот малиновый дым и не позволяет Виктору не вдохнуть. Мерцание бесчеловечно. Виктору шестнадцать, и ему больше не кажется, что что-то идёт не так. Не кажется, когда Синджед грубо срывает с него одежду, когда укладывает его, разморённого и улыбающегося от плывущего по телу блаженства, на стол и когда берёт его на глазах у десятков застывших в вечности глаз. — Виктор. — Викки. — Я тоже не хочу войны, Вик. — Больше не будет боли, мой мальчик. Тогда почему он чувствует это? — Виктор! Тебе плохо? Виктор вынырнул наружу, ощутив, как Джейс отчаянно тряс его за плечи. Он судорожно хватал воздух, загнанно озирался по сторонам и цеплялся взглядом за стены. Ему было двадцать семь, он сидел на стуле в их личной пилтоверской лаборатории и больше десяти лет не употреблял «мерцание». Зауновские «экземпляры» были давно мертвы, был мертв «Викки» и разрушенная лаборатория Синджеда. Джейс держал его в своих огромных мускулистых руках, тыкал ему в лицо бумажками Совета и почти терпеливо ждал его решения. — Голова болит, — отмахнулся Виктор. — Похмелье. Отвлёкся, извини. Так что там? — Мне нужна твоя помощь. Всему Пилтоверу. Виктор вслед за Джейсом поставил подпись на разглаженной бумажке.
