Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

Джейс окликнул, накинул ему на плечи свою рубашку — горячие руки задержались на теле Виктора всего на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри всколыхнулась новая волна злости на самого себя. Они вместе, Виктор, натёрший ноги до кровавых пузырей, и Джейс, — советник Талис — разгуливающий по городу почти нагишом, отправились к Джейсу домой. Виктор не отказался, потому что так ближе, потому что ему надо помыться и потому что нужно отдать Джейсу его одежду. Не то чтобы он был не против провести с ним в одном помещении ещё несколько часов, ютиться в стенах квартиры и иногда — случайно — припадать друг к другу плечами. Он был против. Конечно. Разве он мог не быть, когда зад неприятно пощипывало от шлепков о чужие бёдра? — Тебя всех полномочий лишат. — Что ж. Стану твоим телохранителем. — У тебя всё ещё есть вариант быть учёным и не выглядеть так. Джейс засмеялся, и этот смех не выходил из головы Виктора даже сейчас, когда он голым задом сидел в чужой ванне, когда чужая вода лилась на его плечи, спину и голову, и когда в дверь то и дело обеспокоенно постукивали. Выходить не хотелось. Не хотелось переставать чувствовать до онемения бьющие по коже капли, бегущую по телу дрожь и тянущую боль в пояснице. Даже разгибаться не хотелось. Виктор заправил мокрые пряди за уши и уткнулся лбом в острые колени. Горячая вода жгла мозоли на пятках — напоминание об очередной его глупости, спровоцированной одним конкретным человеком. Самым невозможным, невыносимым, самым– — Вик, там, если что, полотенце возьми, которое синее, — приглушаемый шумом падающей воды голос Джейса заставил Виктора лениво приподнять голову. Он посмотрел на серебристый крючок и висящие на нём полотенца. Два. Два синих полотенца. Знать, каким Джейс вытирал лицо, а каким — не-лицо, Виктор не хотел. — Тут два синих полотенца, — он повернул ручку смесителя, уменьшив напор воды. — А, — Виктор сквозь дверь увидел, как Джейс неловко почесал затылок, — то, которое с кораблём и рыбами. Виктор хихикнул в кулак, но полотенце с рыбами нашёл. Нашёл лежащие на стиральной машине чёрно-белые трусы Мел и поморщился. На полках стояло несколько шампуней: мужской и два, для сухих волос и для объема, женских. Виктор открыл оба, капнул обоими на руку и хмыкнул. Отличались они только запахом и цветом, поэтому он принялся изучать состав. Конечно. Одни компоненты, но где-то цветочная отдушка переставлена с предпоследнего места на третье с конца. Так вот для кого писались все эти слоганы… Рядом с шампунями стояли кондиционеры для волос, — Виктор невольно представил здоровенную охлаждающую систему и развевающиеся под струями воздуха локоны — бальзамы, масла и сыворотки, половина из которых принадлежала Джейсу. Джейсова — розовая? — бритва. Пена для бритья. В углу на подставках лежали две пемзы, в стаканчике болтались две зубные щётки. Рядом скучали двое маникюрных ножниц. Наверняка в ящике под раковиной лежала полупустая пачка тампонов, о которой Джейс даже не подозревал — ему и не надо: Мел идеальная, Мел принцесса, а принцессы не кровоточат раз в месяц, загибаясь от боли. Принцессы верят топорному маркетингу и неразборчиво скупают всевозможные склянки в попытке угнаться за красотой. Но Джейс ведь скупает тоже, поэтому всё, кажется, идёт как надо?.. Виктор не заметил, как до забившейся под ногти крови расковырял саднящие мозоли. Джейс с Мел не жили вместе, но каждый сантиметр этой чёртовой ванной напоминал о ней, говорил ею, дышал ею. Как говорил и дышал ею Джейс. Ещё немного посидев под струями горячей воды, Виктор встал сморщившимися ногами на коврик и принялся вытираться. Мягкое полотенце, приятно щекочущее кожу, пахло Джейсом. Всё в этой квартире пропахло мужественной терпкостью пряностями, и он не мог не чувствовать себя расслабленным. Возможно, врач с его феромонами-гормонами был прав, и Виктор действительно нуждался в запахе Джейса. Всего на девять месяцев, — и ещё на парочку, для кормления, — но нуждался. Дерьмо. Виктор закутался в безразмерную кофту, натянул собственные штаны, вдруг показавшиеся слишком узкими, и вышел из ванной, неизменно держась за трость. Воздух, не пропитанный влагой, коснулся лёгких, вырывая из них приступ судорожного кашля. Виктор поморщился, почувствовав на языке солоноватый привкус. — Я тоже — в душ, — уведомил Джейс, хлопнув дверью, — ненадолго. Виктор проводил его хмурым взглядом. Ненадолго, длящееся пару часов, было для Виктора привычным: с этими же словами Джейс частенько уходил из лаборатории, возвращаясь под вечер неприлично уставшим и вымотанным. Виктор нагло — но без капельки липкого стыда — осматривал интерьер комнат. Квартира Джейса, в отличие от его собственной, была светлой. Нет, в неё попадало столько же солнечных лучей и столько же вечерних огней — скорее, этот свет ощущался где-то внутри приятно разливающимся теплом. Батареи были холодными, но замёрзнуть не получалось, как бы Виктор того ни хотел. Случайно он пнул здоровой ногой здоровенную железку, посмотрел вниз и встретился взглядом с жирной гантелью — килограммов пятьдесят, не меньше. В остальном на полках, диване, аккуратно заправленной кровати и даже полу был порядок, не считая нескольких кружек, пылящихся на столе в свете настольной лампы. Либо Джейс не разводил бардак нигде, кроме лаборатории, либо здесь его за ним кто-то прибирал. Виктор, кое-как встав на носочки, из принципа провёл пальцем по верхней полке и брезгливо поморщился, увидев на пальце толстый слой серой пыли. Туда Джейсов взгляд не дотягивался. Даже высоченный Джейсов взгляд. Виктор сидел, лежал, стоял и ковылял по квартире, пытаясь занять время. Внутри билось навязчивое желание уйти, как есть, но сохнущая рубашка останавливала его прямо у порога. Своих не бросаем, — думал Виктор, и забирался обратно в комнату. На периферии сознания проскользнула цепкая и неожиданно приятная мысль: если ванная почти наполовину состояла из Мел, то здесь, в, как он понял по интерьеру, личной комнате Джейса, её будто не знали. Словно не существовало ни Мел, ни её безвкусных чёрно-белых трусов. Пришлось взять с полки какую-то почти научную литературу, чтобы не так бездарно прожигать время ничегонеделанием. Джейс всё ещё плескался в воде и почти не бездарно напевал мелодии — Виктор невольно прислушивался, одёргивая себя от желания прижаться ухом к двери. Голос у Джейса был сладким, бархатным, плавным… Властным. Таким, какой и должен быть у такого, как Джейс, бархатного, плавного… Сладкого? Властного? — Виктор поморщился, чувствуя, как внизу живота снова расползается жар. Проклятые феромоны! Джейс вышел из ванной, скользнул на кухню и вскоре оттуда запахло чем-то едким и приторным. Виктор распахнул окно, впуская в комнату свежесть улиц, и глубоко вдохнул, стараясь унять подкатывающую к горлу тошноту. Желудок толкнулся наверх, вынудив Виктора плотно прижать руку ко рту и загнанно задышать. Нет. Блевать дома у Джейса — моветон, блевать на пушистый ковёр в центре комнаты — тоже, поэтому– Виктор спешно свесился в открытое окно, и его вывернуло куда-то вниз. Он надеялся, что не на головы расторопных прохожих. Тошнотворный запах продолжал тянуться с кухни, вызывая всё новые и новые приступы. Виктор готов был на месте умереть от стыда, представив, что Джейс увидит его в таком неприглядном амплуа. Как же мерзко. — Вик, иди сюда, — позвал Джейс, заглушаемый шумом улицы. Виктор торопливо отпрянул от окна, с ужасом понимая, что ему придётся согласиться и зайти на территорию, уже захваченную донельзя вонючим врагом. — Я тут протеиновые вафли пожарил. Протеиновая вафля… Солоноватая такая, терпкая… Пустой желудок Виктора неприятно скукожился. Он ведь ни разу не пробовал Джейса на вкус. Будто по минному полю, Виктор хромал в сторону кухни и вздыхал при каждом шаге, приходящимся на больную ногу — кажется, висеть на подоконнике ей не понравилось. — Что-то ты совсем белый. И хромаешь, — сказал Джейс, забрасывая в тарелку румяную вафлю. Вблизи запах был не такой отвратительный и чем-то напоминал ореховый крем. Орехи Виктор любил. — Я хромаю с того момента, как научился ходить. — Да нет же, сильнее. Виктор безразлично пожал плечами, не желая вдаваться в подробности, но, да, он тоже заметил. И удивился, что заметил вечно занятый Джейс. То ли из-за накопившейся усталости, то ли из-за сопутствующих беременности изменений ходить становилось ощутимо труднее. Виктор мысленно поставил жирный восклицательный знак рядом с заглавным «подкрутить ортез». — Дашь посмотреть? — Куда? — На ортез. Может, сломалось что. — У меня нога болит, а не глаза. — Да я бы починить мог. Это ж наверняка пару минут. Пару минут махать молотом и выглядеть как чёртов Аполлон. Проклятый Талис. — Всё сегодня тоже было ошибкой, да, Вик? Вдруг произнёс Джейс, и Виктор нехотя оторвал взгляд от только-только показавшейся привлекательной еды. Он смотрел на Талиса выжидающе, почти настороженно: щенячий блеск в глазах напротив будоражил нервы, дёргал за невидимые ниточки и заставлял сердце стучать быстрее. Виктор знал этот взгляд, он видел его, полный надежды, невинного сострадания и жалости к самому себе, когда стоял у «Медузки», когда занимался проектом хекстека и когда несколько раз Джейс упрашивал его почитать тоскливо-романтичные бульварные романы. Талис, отшитый два раза, до дыр затерший тему их взаимоотношений, настойчиво нарывался на контрольный в голову. И Виктор, проглатывая клокочущий в горле пульс, смазывая отголоски тошноты и прикрывая глаза, — чтобы больше не видеть перед собой такого бесстыдно обнажённого и искрящегося отчаяния — не мог ему отказать. Нет. Он не подпустит Джейса ближе безопасного расстояния и не позволит ему влезть в сокровенное. Джейс и так позволил себе… Многое. Больше, чем когда-либо позволял кто-то другой. — Взаимное меценатство, Джейс. Мы трахнулись в твоей семейной кузнице, ты из чувства вины провёл меня до своего дома и, — Виктор не поленился взглянуть на сушащуюся рубашку, — о Боги, почти ровно пришил пуговицы к моей рубашке. Какое полезное чувство. Виктор видел, как в больших — каких же, чёрт тебя, Талис, дери, выразительных — глазах тухли блики света. Собственные лёгкие загорелись и засвербили с подкатившим к горлу приступом кровавого кашля. Возможно, он переборщил. Возможно, сказал лишнего, но, если нет, почему свои же слова так больно царапали грудь? — Это не чувство вины, Вик. Это грёбанная забота, и я не понимаю, почему ты раз за разом топчешь её. Я же нравлюсь тебе! Я же вижу, что нравлюсь! Ты можешь сколько угодно считать всех идиотами, и я, может быть, тоже идиот, но не слепой. Ты пялился на меня почти полчаса, ты, сука, целовал меня так, как никогда и никто не целовал! Тебе было хорошо, мне было хорошо, и это никогда не было разовым сексом. Разовый секс не повторяется, Виктор. Я не понимаю, какого чёрта ты продолжаешь упрямиться после всего, что было? А какого чёрта ты, заботливая твоя душа, приводишь меня в дом, где валяются чужие ношеные трусы, и там же говоришь мне о чувствах?! — Я потоптался не по твоей заботе, а по твоему эго, — Виктор злился. Каждое слово Джейса било так точно, что рикошет от его «контрольного» прилетал в десять раз больнее и ярче. Джейс звучал так логично и последовательно, — но так неверно же, да? — что становилось тошно. — Ты просто трус, — выпалил Джейс, отвернувшись к окну. Пилтоверские золотые башни отливали мягким вечерним светом. — Ссыкло. У меня хотя бы хватает смелости признать, что я трахаю тебя не из-за инстинктов и гона. — А я трахаю тебя из-за инстинкта, — Виктор до побледнения костяшек сжал кулак, задохнувшись в крови, подступивших эмоциях или в чём-то ещё, липко присосавшемся к языку. Джейс пытался развести его на эмоции, и у него почти получалось: колени Виктора под столом мелко дрожали. Запах остывающих вафель тускнел, обнажая взбунтовавшиеся феромоны Джейса. Это не было гневом. Душу Джейса сжимало совершенно другое чувство, и это… Вне понимания Виктора. Он так сильно старался не понимать, как он мог одновременно делать столько непонятных и нелогичных вещей. — Хорошо, — выдохнул Джейс, отодвинувшись от стекла. Свет упал на раскрытую ладонь, и Виктор смог увидеть, насколько влажной она была. — Я вспылил, наверное, да? Переборщил. Снова. — Гормоны. Забей, — отмахнулся он. В груди образовалась огромная тянущая дыра, закрыть которую не могли ни одни протеиновые вафли — которые, к слову, оказались весьма и весьма вкусными. Уже вернувшись к себе, Виктор обнаружил, что простым подкручиванием винтов и правда не обойдётся: одна из пластин ортеза погнулась — неужели во время их идиотской ковки железа в Талисовой кузнице? — и не поддерживала ногу. Это Виктора одновременно обрадовало и расстроило: с одной стороны, его усилившаяся хромота не была связана с проблемами организма, с другой, если и не всю конструкцию, то хотя бы часть ортеза, обеспечивающего ему нормальное существование, придётся переделывать. Переделывать непросто, затратно по времени и приложенным силам и… Виктор не знал, насколько безопасно это было для «заготовки» внутри него. Насколько может быть безопасна работа, связанная с вытягиванием металла, пайкой и шлифованием каркаса с постоянной примеркой? Он поморщился от пронизывавшего холода, ощущавшегося даже при плотно закрытых окнах. Тусклый свет пилтоверской квартиры клочьями ложился на пол и стены, вездесущая серость сжимала руки бессилием, а горячий чай не согревал ни на градус. Виктор вздохнул, тяжело откинулся на спинку стула и коснулся живота кончиками пальцев. В последнее время он стал чаще с ним говорить. Говорил о разных бытовых неурядицах, озвучивал некоторые действия и описывал окружающий мир, неспешно прогуливаясь по парку. Виктор знал, что у плода пока не было слуха и возможности воспринимать жизнь через слова, поэтому делалось это, скорее, для собственного спокойствия. Для спокойствия Викки, без умолку болтавшего со своим плоским животом и доводившего Синджеда до недовольного бубнежа и слишком громко хлопающих дверей. — Оставь ты свой живот в покое, — ругался Синджед, бродя вокруг полок с застывшими формалиновыми зверушками. — Не слушай его, — фыркал Викки, промывая мутную колбу, — с ребёнком нужно говорить с самого раннего возраста. — Викки, — снисходительно вздыхал Синджед, возвращая его к работе, — беременность — явление непостоянное и нестабильное, ты никогда не знаешь, чем всё может закончиться. Виктор прикрыл глаза в попытке развеять навязчивые образы прошлого. Затуманенный, пронзительный взгляд, синяки извилистых вен и облака лабораторной пыли. Синджед знал, чем всё закончится, и это каждый раз заставляло Виктора сжимать зубы от мучительного бессилия. Параллельно из головы никак не хотел выходить разговор с Джейсом. Наверное, они оба перегнули палку. Наверное, им, двум гормональным бомбам, собравшимся в непозволительно узком пространстве кухни, вообще не стоило говорить друг с другом и что-либо обсуждать. Тем более обсуждать такое. Виктор коснулся пуговицы на своей рубашке, выстиранной Джейсовым порошком. Ему сразу вспомнилась вся эта тягомотная история с запахами, о которой рассказывала Скай, но куда большее внимание привлекли аккуратные светлые стежки. Джейс правда пришивал всё это сам: сам подбирал цвет ниток, вставлял нитку в крошечное игольное ушко, сам прокалывал достаточно плотную ткань — и, может быть, свою нежную кожу — и делал это так много раз, что сейчас все пуговицы держались так крепко, что рубашка и вовсе выглядела новой. Из чувства вины, значит?.. И спал с ним из чувства вины, и ласкал так трепетно, что одно воспоминание вызвало мурашки? Шёл по городу топлесс, рискуя привлечь лишнее внимание, недопустимое при его положении? Предлагал починить проклятый и так не вовремя сломавшийся ортез — тоже из чувства вины? Собственные слова горечью прилипли к кончику языка, что-то внутри навязчиво просило произнести их вслух, ещё раз сотрясти воздух и вслушаться в отголоски блекнущей интонации. — Из чувства вины провёл до своего дома, — Виктора перекосило от того, как мерзко и неуместно это звучало даже сейчас, когда Джейса не было рядом. Даже когда он здесь, без него, загибался от тоски по виноватым рукам, преданному — виноватому — щенячьему взгляду и ореховому запаху вафель. Он не стал продолжать. Виктор и в самом деле был безнадёжным трусом. Чёрт. Он стянул с плеч рубашку, прижал её к груди и обессиленно уткнулся в подушку, вдыхая запах скопившейся внутри пыли. Подушки Джейса пахли корицей. Джейс пах корицей, всё в его квартире пахло. Виктор поджал ноги, желая ещё хотя бы раз удариться пальцами о валяющуюся на полу гантель. Ещё хотя бы раз врезаться зубами в зубы, отдавшись страстному — виноватому, меценатскому — поцелую. И не имело значение, ждал ли он от него ребёнка, почему он не сделал аборт сразу, как узнал о беременности, и почему полчаса стоял в кузнице, мучая больную ногу. Ничего не значило всё, что он говорил в «Медузке», всё, что говорил до и скажет после. Ни одно обстоятельство не значило больше, чем то, что Джейс Талис всё это время был Джейсом Талисом. То, что это всегда был он: в лаборатории, в кровати, в кузнице, в мыслях, во снах, в каждом движении, ограждающем душу от возможной боли, и прочерком в свидетельстве о рождении их ребёнка. С первого дня их знакомства это всегда был Джейс. Виктор проиграл эту войну. Он проиграл войну с собой задолго до того, как предложил Джейсу их «разовую акцию». Но теперь он объявлял о капитуляции — кому, когда было так поздно?