Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

В окно пробивалось бледное свечение вечерних огней, по кухне расползалась серая дымка густого пара и аромата подгоревшей выпечки. Виктор, едва дотягивающийся до потрёпанной временем ручки, стоял у двери и переминался с ноги на ногу, бросая взволнованный взгляд на плотно закрытый замок. С минуты на минуту должны вернуться родители. Мама снова встретит папу с работы, и они, держась друг за друга большими-большими руками, вместе переступят порог квартиры. Виктор бросится им в объятия, папа подхватит его на руки, усадит на шею и мягко поцелует в щёку. Мама принюхается и испуганно побежит на кухню — достанет из духовки обуглившиеся булки и, ни на мгновение не поморщившись, откусит щедрый кусок. Сам Виктор брезгливо выплюнет свой кулинарный шедевр и весь оставшийся вечер будет с подозрением смотреть на родителей, уплетающих его стряпню. — Ты где научился, Витя? — спросит мать, допивая пятую кружку мутной воды. — У тебя! — гордо ответит он, болтая ногами на стуле. — Всех накормил, — вздохнёт отец, заглядывая в опустевший ящик с продуктами. Ещё неделю им придётся перебиваться случайными подачками. За всю неделю ни мать, ни отец ни разу его не осудят.

***

Зеленоватые оттенки токсичных газов, подсвеченных тусклой лампой, просачивались в лабораторию через плотно закрытую дверь. Виктор сидел на испещрённом занозами табурете, колко впивающимся в кожу через тонкую ткань одежды. Голые бёдра касались края и неприятно зудели. Виктор не любил эти уродливые чёрные боксеры, облепляющие всё слишком вульгарно и грязно, и в глубине души не понимал, почему находился в лаборатории в таком неподобающем виде. Но эти боксеры любил Синджед, поэтому Виктор сидел здесь и ждал, наконец, своего заслуженного внимания. Синджед взбалтывал какую-то жидкость руками, уже покрытыми морщинами и тонкой паутинкой белесых шрамов. Виктор знал: его кожа шершавая до невозможного, до мучительной щекотки и ощущения наждачки на бархатной юношеской коже. Было ли правильным то, что они собирались делать? По спине бежала липкая дрожь. Синджед несколько раз щёлкнул пальцами по малиновой ампуле, вскрыл её ловким движением пальца и, набрав жидкость в шприц, прижал к вене тонкую иглу. Виктор видел, как проминалась кожа, как острие входило в сухую плоть и как блаженно Синджед закатывал глаза, нажимая на поршень. Он был так увлечен «мерцанием», что новые дозы уже не приносили боли. Они сливались с пропитанной веществом кровью, проникали в органы и– Синджед протягивал ему мундштук. Виктор принимал, плавно втягивая в лёгкие малиновый дым. Он не кашлял. Теперь он не кашлял и мог вдохнуть больше. Виктор вдыхал. Природный запах Синджеда — горький аромат жжёной бумаги и пепла, терзал лёгкие. Перед глазами расстилался туман, руки Синджеда ощущались почти чужеродно, но Викки, юный Викки, льнущий к прикосновениям, к этой больной ласке, украшенной синяками и кровавым кашлем, знал, кому позволял к себе прикасаться. — Тише, тише, мой мальчик, — хрипло шептал Синджед, когда Виктор, исступлённый дурманом, отстранялся от проникающих в него пальцев. — Я не сделаю больно. Комнату заволокло малиновым дымом, сквозь густую пелену и мутные стекла виднелись потухшие глаза экземпляров. Викки смотрел на Синджеда с обожанием. — Обними меня, — шептал он, впиваясь ногтями в костлявую спину. Синджед никогда не раздевался полностью. И обнимал. Обнимал так крепко, будто хромой заунский мальчишка и правда был для него так значим. Он прижимал его к себе, терпеливо ждал, давая привыкнуть, пока, наконец, не погружался в юное тело со сдавленным выдохом. Синджед никогда не брал его силой. Викки никогда не отказывал.

***

— Мне нужно его увидеть! — громкий голос разрезал воздух знакомыми интонациями. Они были достаточно далеко, поэтому расслышать всего не удавалось: Виктору оставалось цепляться за обрывки долетающих до него фраз. Он не мог открыть глаза — веки будто придавило привязанными к ресницам булыжниками — ничего. Полное бессилие и продолжающаяся боль. Почему ему было больно? В нос бил печально знакомый запах стерильности. Виктор застонал от расползшегося по низу живота чувства, но не смог пошевелиться, чтобы хотя бы сменить положение. — Да вы в своём уме?! — голос кричал, голос был строг и грозен, но ничего внутри Виктора его не боялось. Не отстранялось. Его патологически притягивало к источнику звука, и он наслаждался, чувствуя, как ослабевает боль. — Пустите меня к нему, в конце-то концов?! Вы вообще знаете, с кем говорите?! Он мой партнёр! Помни, с кем и когда ты разговариваешь. Веки Виктора задрожали, закрытые глаза забегали по темноте, пытаясь уцепиться хотя бы за призрак реальности. Лаборатория. Лицо Джейса. Крик Скай. Ребёнок. Его ребёнок. Где его ребёнок? Боль скрутила живот и поясницу, пальцы сжались, хватаясь за больничную простыню и комкая её во влажных руках. Его второй ребёнок был мёртв. — Да это сюр какой-то, чёрт тебя дери, — Виктор видел: голос вздохнул и вытер со лба выступившие капельки пота. — Пустите меня к нему сейчас же! За дверью поднялся гул. — Какой срок? — голоса стали ближе, пока хлипкая дверь, наконец, не открылась и не пустила их внутрь. — Врачебная тайна, Советник. — Он мой партнёр. Я имею право знать. Джейс. Сердце Виктора заклокотало, врач подкрутил что-то во впившейся в руку капельнице. На фоне раздалось знакомое шуршание. Виктор из-под опущенных век видел, как Джейс доставал украшенный позолотой жетон Совета, как гордо при этом выглядел и как знал, что с этой безжизненной штуковиной перед ним открыты все двери. Джейс был Главой Совета. Виктор был заунитом. У него не было врачебной тайны. И в Зауне, и в Пилтовере его удел — презрение, криво стоящая в руке трубка и пропахшая кровью кислородная маска. В Зауне ему, по крайней мере, не доставалось худшего. Джейс опустился на любезно предоставленный ему стул — наверняка, более удобный, чем жёсткая пружинистая койка, через хлипкий матрац впивающаяся в спину стальными прутьями. Вот тебе и настоящий прогресс — крутишь колесо, а оно откатывается назад, ломая тебе позвонки. Джейс выдохнул, провёл ладонью по щеке и задумчиво уставился на приборы. Виктор видел сквозь темноту, видел точёный контур подбородка, пробивающуюся щетину и взгляд, подёрнутый пеленой усталости. Он видел прежнего Джейса, пахнущего терпким кардамоном, спокойствием и тишиной, и это туманило его разум. Он не хотел, но нелогичное, иррациональное, противоречивое расползшееся внутри чувство безмятежности заставляло его раз за разом возвращаться и выбирать доверие. После всего. Виктор почувствовал в груди резкий толчок и, дёрнувшись, распахнул глаза. Последним, что он помнил, было испуганное лицо Скай. Сколько он так пролежал? Час, день, неделю? Что… Он судорожно, едва подняв дрожащую руку, коснулся живота, попытавшись нащупать, возможно, ещё не существующий бугорок. Пальцы скользили по горячей коже, натыкались на выпирающие кости и снова скользили вниз. Виктор испуганно бегал глазами по больничной палате, надеясь найти хоть что-то, что могло помочь. — Он в порядке, — холодно шепнули откуда-то сбоку. Этот голос… Глубокий, чуть хрипловатый от усталости — у уставшего Джейса всегда садился голос — и… Близкий. Виктор покосился на сидящую рядом фигуру, уже зная, что не мог ошибиться. Голос говорил — и он верил, что всё в порядке. Тело пронзило новым болезненным спазмом, и он повернулся на бок, поджав ноги к животу. С губ сорвалось едва слышное сдавленное мычание. — Я позову врача, — сказал Джейс и привстал, но остановился, по-видимому, заметив пристальный взгляд Виктора. Виктор чувствовал: собачий, наивный и до противного верный взгляд. Ещё недавно он выгонял Джейса из лаборатории, готовый больше никогда с ним не встречаться, но сейчас, в ползущих по стенам тенях мёрзлой и тошнотворно пахнущей палаты, Виктору не хотелось, чтобы предатель, лжец и самовлюблённый болван Талис покидал его хотя бы на минуту. Он хотел хотя бы на мгновение позволить себе расслабиться, хотел, чтобы сейчас, когда жизнь их ребёнка зависела от вставленной в его вену иглы, рядом был тёплый, надёжный и родной Джейс — тот, кого он многие годы знал своим верным партнёром. Тот, в жизни кого ещё не появилось Совета, Мел и политических интриг. Настоящий Джейс. Потому что, наступив себе на горло грязным ботинком, Виктор больше не мог видеть в нём предателя и лжеца. Чёртовы гормоны. Проклятое жадное тело и проклятые врачи, не придумавшие лекарства от привязанности. А ещё Джейс всё знал. Его тщательно хранимый секрет вскрылся так глупо и… Виктор почти не жалел. Рано или поздно Джейсу пришлось бы узнать. Виктор хотел, чтобы ему пришлось. Джейс упёрся локтями в колени, уронил голову на руки и шумно, тяжело, почти отчаянно, вздохнул. Виктор смотрел с молчаливым вопросом и видел, что Джейс старательно подавляет в себе что-то. И если это что-то выльется наружу, то- — Пятнадцать недель, Вик. Почти четыре грёбанных месяца! Джейс нервно вцепился в волосы и взвыл, хлопая себя по щекам. Виктору захотелось сжаться до точки, исчезнуть под пропахшим больницей одеялом и впитаться в матрац — всё, чтобы не видеть, как Джейс изводит себя внезапной новостью об их внезапном ребёнке. Он отодвинул с лица кислородную маску, и уже спустя несколько секунд ему стало легче дышать, а голова перестала кружиться. — А мне-то теперь что делать? — Джейс посмотрел на него… Загнанно. Почти обречённо — так, будто только что узнал о смертельном диагнозе, и теперь эта новость навязчиво стучала об его черепную коробку и отражалась в глазах бликами въедливой лампы. Но нет, Джейс, ты всего лишь поможешь появиться на свет новому человеку, новым надеждам, новым мечтам и новой судьбе. Это, правда, совсем не страшно, совсем-совсем, ты привыкнешь спустя пару недель, будешь жить обычную жизнь, и от тебя даже не потребуют пить отвратительно дорогие лекарства, чтобы случайно не умереть. Ты, может быть, даже будешь счастлив, зная, что где-то по миру, которым ты единолично владеешь, бегает кто-то, смотрящий на него твоими глазами. Ты будешь изредка думать о нём, сидя на заседаниях Совета, — автоматически, невзначай, но всегда будешь улыбаться, вспоминая смешливые румяные щёки. Просто дай ему шанс, Джейс, пожалуйста, прими не отвергай его, это всё будет совершенно обыденным, тебе не нужно переживать и корить себя, это не страшно, это почти приятно и здорово, он ведь уже живой и, наверное, что-то чувствует, чувствует, как ты его не хочешь, как тебе плохо, когда он есть, и ему больно, Джейс. Мне больно. И- Пожалуйста, не смотри на меня так. Виктору одновременно захотелось прикоснуться к щеке Джейса и дать ему жгучую пощёчину, прижаться к пропахшей пряностями махровой подушке и ею же ударить его по голове. Хотелось забыть про нелепую войну, про Совет и про предложение Медарде. Забыть про всё, что не было ими, и больше не вспоминать. Его Родину уничтожали пилтоверские войска, родной Заун находился на грани катастрофы, а он отлеживался здесь, бездействовал и совершенно малодушно топил свою совесть в ореховых глазах напротив. В этих проклятых улыбчивых и по-детски невинных глазах. Мерзость. — Виктор, не молчи, умоляю, — только сейчас Виктор заметил, что Джейса трясло. Нет. Его било крупной дрожью, его зубы стучали друг об друга — едва слышно в гуле медицинской аппаратуры — и сжимались так сильно, что грозились вот-вот потрескаться и испортить идеальную улыбку, ставшую символом прогресса. Виктор боялся ответить. Он лежал на боку, обнимал поджатые ноги и сверлил взглядом стоящую у койки тумбу. Не хотел случайно заставить Джейса сказать больше нужного. Сказать лишнего. Чего-то, что убьёт его и без того израненное ничто. — Виктор, — голос Джейса дрожал тоже. Он всё сильнее бледнел и нервно массировал пальцами виски, пока вдруг не вскочил и, зажимая рот рукой, не ринулся к раковине. Джейса Талиса, Главу Совета, политика и выдающегося учёного современности, едва не вывернуло в самой блеклой и мрачной палате пилтоверской больницы. Как иронично. Виктор бы обязательно всхихикнул, если бы нашёл в себе силы. Джейс выругался. Он тяжело дышал — Виктор через усталостную пелену видел, как спешно вздымалась его грудь. Как спешно вздымалась собственная в попытке ухватить ещё немного иллюзии, где всё хорошо и никому не надо делать свой выбор. — Извини? Пересохшее горло издало тихий хрип, и Виктор прокашлялся, рефлекторно придержав живот. — Извини? Ты же издеваешься надо мной, да? Ты молчал четыре. Грёбанных. Месяца! Ты четыре месяца делал из меня идиота, Вик! Неожиданно для себя Виктор понял, что кричащий и активно жестикулирующий Джейс нравился ему больше ледяного изваяния с потухшим голосом и омертвевшим взглядом. Понял, что ему просто нравился Джейс. Нравился человек, надавивший на больное в самый неподходящий момент и развязавший на его родине войну. За столько лет Джейс ведь казался роднее родины со всеми своими несовершенствами и глупыми решениями, которые однажды наверняка приведут его к позолоченному гробу. Джейс был роднее, Джейс был под кончиками пальцев, наглаживающих натянувшуюся кожу почти плоского живота. И Виктор, надавав себе мысленных пощёчин, вынес ему оправдательный приговор — типично, как никогда. — Ну почему ты мне не сказал, Вик? На ободранных костяшках Виктор заметил бордовые пятна подсохшей крови. Захотелось прикоснуться к ним губами и провести языком, слизывая солоновато-металлическую вязкость. Виктор сглотнул. — Ну чего же ты молчал, солнце? — Джейс вернулся к нему, рывком упал на колени перед скрипнувшей койкой, схватил своей огромной рукой тонкие и болезненно холодные пальцы и прислонил их к губам — снова и снова, покрывая поцелуями каждый сантиметр бледно-синюшной кожи. — Ну почему ты не говорил, боже, Виктор. Прости меня. Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости. Если ты когда-нибудь сможешь меня простить, если у меня есть хотя бы маленькая возможность не потерять тебя после всего этого дерьма, дай мне шанс. Я не хотел. Я не хотел, чтобы всё вышло так. Этого всего не должно было быть, я должен был лучше следить за собой, я должен был… Ви, пожалуйста. Ты дорог мне. Ты мне правда очень дорог. «Дорог», — одними губами проговорил Виктор, пробуя слово на вкус. На языке горчило кольцом, переливающимся в огнях зала Совета. Джейс продолжал исступленно целовать его руки, и Виктор не знал, что ответить. Джейс говорил о произошедшем в лаборатории или о случайной беременности? Первое… О первом не хотелось даже вспоминать — во всяком случае, не сейчас, когда ему точно нельзя было нервничать. Виктор предпочитал оставить это кошмарным сном, пока отголоски прошлого не переварятся в податливую и клейкую субстанцию хоть сколько-то цельных отрывков. О беременности же они обязательно должны были поговорить как можно скорее. Сейчас их не прервёт даже невовремя вошедшая Медарда. Он приклеился головой к клёклой подушке и наблюдал со стороны за тем, как Джейс медленно и отчаянно впадал в подобие транса. Его продолжало колотить, койка тряслась следом, и Виктор чувствовал, как вибрируют собственные конечности. Он отвёл взгляд, боясь снова увидеть… Не его. Не его Джейса. Снизу всхлипнули. Джейс всхлипнул. Рука Виктора автоматически потянулась к его лицу. Он в ужасе уставился на вздрагивающие плечи, вслушался в ощущение покрывающей пальцы влаги и замер, не веря своим глазам, ушам и коже. Джейс рыдал. Рыдал в голос, так, что звук заглушали лишь потёртые простыни и пыльный матрац. Он сжимался, всхлипывал и снова сжимался, когда из груди вырывался протяжный вой. Виктор никогда не видел Джейса таким. Виктору было почти страшно. Он из любопытства — конечно, он и не думал делать приятно провинившемуся напарнику — вплел пальцы в волосы на его затылке, помассировал кожу головы и осторожно позвал: — Джейс. Снизу не ответили, потеревшись о руку благодарным щенком. Волосы Джейса были жёсткими, но не сухими — ладонь сковывало приятной щекоткой и лёгким покалыванием. — Джейс, — чуть более громко и твёрдо, — — Джейс, — так мягко, что кончики пальцев приятно кольнуло хлынувшим из них теплом. — Ты расстроен же, да? — Виктор сглотнул вдруг вставшую в горле обиду и тихо продолжил: — Я поступил как полный мудак, не сказав тебе сразу, да, и я, — он вдохнул поглубже, попытавшись уместить в себе больше спёртого воздуха. Было страшно до сумасшествия, — если что, я ничего от тебя не прошу и не требую. Ни ты, ни я не виноваты, что твоя помощь… Что твоему меценатству теперь пятнадцать недель, но я принял это решение в одиночку и могу отвечать за свои поступки. — Ты отказывал мне столько раз, — Джейс потёр покрасневшие глаза, — даже нося моего ребёнка. Ты не говорил мне, это твой выбор, твоё, я надеюсь, — он всхлипнул себе в ладони и снова уронил лицо на матрац, — осознанное решение. Но почему ты оставил его? — не поднимая взгляда Джейс вытирал лицо больничной простынёй. Он наверняка не хотел, чтобы Виктор оставил ребёнка. Конечно, у него было много забот помимо внебрачных детей от своих возлюбленных бывших любовников. Конечно, аборт с десяток недель назад решил бы большую часть упавших на них проблем, но– — Потому что люблю, — слова без точного адресата сорвались с губ в тот же миг, как Виктор осознал вопрос. Это было настолько очевидно, что под рёбрами предательски закололо. Он не хотел лишней сентиментальности, не хотел драматизировать, но сейчас быть с Джейсом честным казалось чем-то единственно верным. …потому что надеялся, что полюбишь и ты.