Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

К удивлению Виктора, Джейс приходил к нему каждый день. Садился на стул, который персонал больницы заботливо не убирал, доставал из портфеля недочитанные Виктором книги, фрукты или свои чертежи, тыкал ими ему в лицо и требовал «посмотреть-что-там-и-поправить». Виктор ни разу не отказал, хотя глаза предательски закрывались, так и норовя утянуть его в сон. В том, как Джейс просил его о помощи, было что-то настолько близкое, что Виктор раз за разом брал в руки карандаш и доставлял нужные параметры. Раз за разом чувствовал себя нужным. Раз за разом вынужденно признавал, что, наверное, надумал себе свою несостоятельность как учёного. Каждый день Джейс говорил, что ситуация в Зауне оставалась стабильной, что лишнего кровопролития удавалось избежать, что Пилтовер был готов к мирным переговорам и что миротворцы зачищали подпольные производства и группировки, распространяющие «мерцание» и несущие прямую угрозу Верхнему городу. На этих словах что-то внутри Виктора вздрагивало и сжималось — душу предательски тянуло в задымлённую токсичными газами комнату. Надежда на мир между Родиной и местом, где он обрёл себя, заставляла проникаться к Джейсу сочувствием. Возможно, он и правда старался. Возможно. К ещё одному удивлению Виктора, в палате вскоре перестало сквозить: в оконные щели больше не поддувало, а ветер не гудел в них так устрашающе. Простыню с противной потёртостью, в которой то и дело путались ноги, заменили на новую, белоснежную и гораздо более мягкую. Матрац больше не колол спину железками, и Виктор, проводящий большую часть дня в горизонтальном положении, оправданно посчитал себя любимцем богов медицины. Через пару дней его и вовсе перевели в другую палату и, ей-богу, ощущения были до боли похожи на те, которые он испытывал, впервые поднявшись из Зауна: окна, закрывающиеся так плотно, что персоналу не приходилось подклеивать их и подтыкать рваным тряпьём, ровно покрашенные стены без трещин и облупившейся краски, тумба с несколькими выдвижными ящиками, стоящий на ней торшер, принесённый Джейсом, «уже уладившим этот вопрос», и, главное, никаких соседних — пусть и пустующих — коек. К нему никого не подселят. Он сможет наслаждаться уединением в тишине и спокойствии, не слушая чужих разговоров о болезнях, семейных ссорах и плохих начальниках. После переселения Виктор стал сталкиваться со странными взглядами некоторых пациентов: омеги, многие из которых должны были вот-вот родить, фыркали и отворачивались, стоило ему подсесть к ним на одинокий диванчик недалеко от сестринского поста. Виктор бы с радостью принял это за давно привычное презрение к заунитам, если бы не знал, что почти все видели, как его навещает глава пилтоверского Совета. Слухи в местах скопления скучающих омег разносились слишком быстро, чтобы списать это на совпадение. Отношение персонала больницы, наоборот, стало гораздо более приветливым и деликатным: с ним бережно обращались во время осмотров, с энтузиазмом отвечали на вопросы и не игнорировали во время обходов. Это вызывало у Виктора приторное отвращение: он по-прежнему оставался заунитом, а внутри него был всё тот же ребёнок, по блеску золотого жетона превратившийся из «маргинального выродка» в «будущего человека» и «малыша». Виктор случайно и неожиданно для самого себя оказался по другую сторону баррикады, и, несмотря на некоторые неурядицы, сейчас ему не на что было жаловаться. Ребёнку ничего не угрожало, препараты успешно купировали кровотечение и повышенный тонус матки, а каждый вечер рядом с койкой — вместе с тусклым рыжеватым свечением настольного торшера — искренним теплом зажигались давно знакомые глаза. Всё шло так хорошо, что становилось страшно: счастье и греющее сердце душевное равновесие казались такими хрупкими, что Виктор боялся случайно разрушить их шелестом страниц. — Когда тебя выпишут? — вопрос о беременности они не поднимали с того дня, как Виктор попал в больницу. Джейс старательно избегал разговора и иногда бросал на живот косые взгляды, а Виктор не настаивал, позволяя всему течь своим чередом. — На днях обещали, — сочное яблоко хрустнуло, и по пальцам заструилась липкая сладость, неприятно стекающая в рукав. Виктор поморщился, но от яблок не тошнило, поэтому своему основному рациону он был готов простить небольшое недоразумение. В конце концов, он, наслушавшись небылиц, почти простил Джейсу развязанную в Зауне войну. Не слишком ли доброй стала его изнеженная гормонами душа? — Ещё принести надо, — Джейс потёр переносицу и обрамлённые мрачной тенью глаза. Он выглядел уставшим с момента его назначения Главой Совета, но сегодня это ощущалось совсем иначе. Даже на его смуглой коже синяки виднелись так отчётливо, что становилось не по себе. Виктор смотрел на них и находил своё отражение. — Не надо. Меня тут достаточно неплохо кормят, и тебе нужно отдохнуть. — А ты питаешься одними яблоками, — парировал Джейс. — Один-один. — Нет, Вик, не один-один. Два-один в пользу того, чтобы ты ел побольше, — он кивнул на прикрытый рубашкой живот. — От «побольше» меня либо мутит, либо сразу рвёт, — Виктор пожал плечами, откинувшись на лежащую под спиной подушку. — Побочное от терапии, наверное. До этого почти прошло. — Или предвестник гестоза* — Или предвестник гестоза, — кивнул он, но нахмурился, оторвавшись от яблока. — А ты откуда такие слова знаешь? Виктор посмотрел на Джейса с недоверчивым прищуром. — Вик, я умный и я учёный, — Джейс шутливо хмыкнул, отведя взгляд. Он так бездарно врал, что хотелось смеяться. — В говне мочёный. Яблоко Виктор дожевал. Терпкий вкус косточек угрюмо тлел на языке, разливаясь приятной истомой. Он наклонился в поисках салфеток, но замер, почувствовав на своей руке чужое прикосновение. Влажное. Влажное — чёрт тебя дери, Талис, что ты творишь — прикосновение горячего языка, слизывающего с холодной кожи подсохшую на ней сладость. — Талис, — строго ответил Виктор, одёрнув руку, — пошёл к чёрту. Перед глазами стояло надменно-довольное лицо Медарды, пока в ушах звенело её приторное — в десять раз слаще яблочного сока — «Да». — Прости, прости, — Джейс шутливо поднял руки над головой, — мне захотелось немного яблочного сока. И показалось, что это забавно. — Показалось. Не может быть такого «забавно» между людьми, которые хотя бы однажды трахались. И тем более его не может быть у тех, кто трахался чаще и дотрахался до пятнадцатой недели беременности. — На самом деле, меня правда беспокоит твоя тошнота, — Виктору казалось, что Джейс вот-вот потеряет сознание от усталости. Хотелось отправить его спать и, в принципе, куда-нибудь подальше от себя — вообще-то, он всё ещё злился! — и при этом оставить рядом, но при условии, что не будет мешать. Виктор едва не взвыл, осознав, что даже навязчивый бубнеж Джейса под ухом, когда он пытался читать, навязчивым не казался. — А ты не беспокойся. — Вик, — Джейс опустил голову и мягко стукнул пол носком обуви. Побитый щенок, снова перевернувший фарфоровую посуду, — его, уставшего, измученного и всё равно приходящего сюда каждый день почти становилось жалко. — Ну извини ты меня, пожалуйста. Я тогда правда безумно устал, столько всего навалилось… Я не хотел сделать тебе больно. И войны этой я не хотел. Я всеми силами пытался поступить иначе, но ситуация накалялась с каждым днём, а мнение советников было однозначным и… Прости. Я, Глава Совета, должен был повлиять на их решение и сдержать обещание. Я уже говорил, что сейчас делаю всё возможное, чтобы нам удавалось избегать лишних жертв, и нам удаётся, но это гложет меня всё время: я ни спать, ни работать нормально не могу с мыслью, что я так сильно тебя подвёл. Мне нет оправданий, но я больше не хочу причинять тебе боль, Вик. Никогда больше, и не важно, коллеги мы, друзья или– — Поэтому ты замахнулся? — Что? — Тогда, в лаборатории. Ну, пока держал меня за грудки, — Виктор укусил себя за язык, но было слишком поздно брать слова обратно. Зачем Джейс вообще заговорил, неужели не было проще забыть и дальше избегать неприятного напряжения, повисшего между ними скомканными интонациями и возведенным курком слов. Всё же уже было нормально, они несколько дней общались, минуя точки невозврата, и Виктор даже проникся, он даже был благодарен за заботу об их ребёнке и даже почти не вздрагивал, когда Джейс слишком резко двигался. Зачем было копать глубже с риском раскопать огромную ядерную бомбу? Джейс неисправимый, Джейс такой глупый, такой- — Я не замахивался. Никогда бы не замахнулся на тебя, — Джейс вдруг посерьёзнел и твёрдо уставился Виктору в глаза. — Даже если бы мне сказали все советники. Даже если бы от этого зависела судьба Пилтовера. Виктору хотелось верить, даже если не верилось. — Какой же я дурак, — всего на мгновение Джейс коснулся взглядом живота Виктора и тут же хлопнул себя по лбу, — слепой, глухой и бесчувственный. — В точку, — хохотнул Виктор, сползая головой на подушку. — Я же видел, что ты ведёшь себя странно. — А? — Виктор зевнул и прикрыл глаза, чувствуя, как расслабляются мышцы. Пребывание в больнице всё больше походило на долгожданный отпуск: его кормили, лечили и позволяли спать по двенадцать часов в сутки. На тумбе лежали любимые книги, в полке — в тайне от, разумеется, ничего-не-замечающего персонала — несколько яблок и пачка творожного печенья. — Поспи, — сказал Джейс, натянув одеяло на оголившуюся ступню. — Я посижу немного, потом побегу в лабораторию. Мы со Скай пробуем новую комбинацию рун, используя… Как их, — из-под приподнятых век Виктор увидел нахмуренное и рассеянно-сосредоточенное лицо Джейса, — ну эти, как они. Да что ж ты будешь делать-то, а? Джейс сдавленно вздохнул, уронив голову на руки и с усилием потерев глаза. — Джейс. — М? — Ты посидишь ещё немного, а потом пойдёшь домой спать. Домой. Не на койку в лаборатории, не в Совет и не трахаться с Медардой до рассвета. Виктор почти волновался — конечно, за Пилтовер и остальных членов Совета: если главные социально-политические решения будет принимать этот комок усталости и нервов, беды не миновать. Дорешался уже вот, сидит. — Ну Вик. — А перед этим договоришь, почему ты слепой и глухой дурак, чтобы я мог порадоваться, услышав это лично от тебя. — Ну я замечал, что ты… Сонный, нервный какой-то и бледный. — В народе это называется «обычный». — Да нет же! Ты буквально при мне блевал, а я убеждал себя, что верю, что ты отравился. А ещё ты пахнешь как-то не так, как-то не как ты, но я пока не понимаю, как именно. И цикла не было. Я же, блин, специально за ним неуловимым следил, чтобы вовремя давать тебе по шее и пинать к врачу. — Ты сделал всё, чтобы не заметить, да? Виктор чувствовал, как с каждой секундой их разговора что-то внутри него предательски рушилось. Между ними сложилась совершенно непринуждённая беседа, всё в которой играло ему на руку и бальзамом ложилось на сердце, но он не мог объяснить, почему ему вдруг стало невыносимо горько. Глаза заволокла влага. Он выключил торшер, надеясь унять едкое жжение. Становилось хуже. — Наверное, я боялся — да и боюсь — признать, что могу, — Джейс выдохнул, запрокинув голову и отодвинув ворот рубашки. В палате с качественными окнами и вправду стало невыносимо душно, — что могу быть к этому причастен. — Я уже говорил, что мне ничего не нужно, — Виктор перешёл на шёпот, до боли сжав пальцы в кулаки. Борозды на влажной ладони пощипывало, отвлекая от внутреннего бессилия. — Я не это имел в виду. Я даже сейчас пытаюсь избегать, — Джейс звучал так загнанно и отчаянно, что Виктору хотелось влепить ему пощёчину, чтобы заставить замолчать. Он не хотел, чтобы его малыш, по счастливой случайности избежавший смерти, почувствовал, как из-за него они оба не могут найти себе места. — Я не говорил об этом так долго, делал вид, что мне сейчас есть хоть какое-то дело до хекстека. Но это же не хекстек, Вик. Это– — Полный хекстек. — Да! Полный хекстек! Это гораздо сложнее. Я закрываю глаза и вижу тебя, бессознательно лежащего на этом убогом матраце и истыканного капельницами. Когда Скай сказала, что ты в больнице, я думал, что у тебя приступ и сразу прибежал. А тут… Я не знаю, Вик. Пойми меня, пожалуйста. Не делай никаких выводов, никак не суди и не оценивай — просто пойми. Ты тянул до пятнадцатой недели, чёрт возьми! Я не могу так быстро перестроиться! Я ожидал чего угодно, кроме того, что вот-вот стану отцом. Мне крышу сносит, правда. Я никогда не испытывал столько всего разом, и мне кажется, что я лопну. Мне… Страшно, наверное? Я просто живу свою привычную жизнь, получаю должность в Совете, работаю в лаборатории и жую свои сэндвичи с горчащим салатом, а потом узнаю, что где-то в мире вот-вот появится на свет мой ребёнок. Это же… Это с ума сводит, Вик. Я запутался, и я не люблю быть запутанным. Мне нужна какая-то ясность, но у меня пока что не получается. Я очень стараюсь, я очень хочу, чтобы оно прояснилось, я прихожу сюда каждый день, но мне не становится понятнее, потому что я убегаю от очевидного, как убегал всё это время. И в Совете мне мозги делают, и кусты эти в лаборатории. Ещё и палец себе на тренировке чуть не сломал. «Добро пожаловать», — подумал Виктор. — Давай по порядку, — он почувствовал, как щёку обожгло тонкой дорожкой, слизнул с уголка губ солёную каплю и так же тихо продолжил, — мы переспали. Контрацепция подвела. Моя контрацепция, за которую я несу ответственность. — Так. — Я забеременел и решил ничего не говорить тебе, потому что это не твоё дело и– — Но это мой ребёнок. — Всё ещё не твоё дело. У тебя была Мел, а у нас — твоё меценатство. — И в кузнице? — И в кузнице. Я не собирался говорить тебе, ты никак не мог повлиять на моё решение и не несёшь за него ответственности. Виктор укусил себя за щёку и плавно вдохнул. Вдох получился дрожащим и рваным. — Никто, кроме нас, не будет знать, что он твой, если ты сам не будешь трепаться. В глазах здешнего общества, для заунита вполне типично родить после случайной случки. А я заунит. Смекаешь? — Сложно, сложно, сложно, сложно, — Джейс взъерошил свои волосы, потянул их в разные стороны и вымученно вздохнул. — Как же сложно, Вик. Я очень стараюсь, дай мне время, пожалуйста. Я знаю свою голову: оно там всё уляжется и будет нормально — ещё чуть-чуть, ну недельку, может, и я в строю, полный сил, понимания и энергии. Потому что, в любом случае, я собираюсь тебе помогать. Сердце Виктора, как бы сильно он ни упрямился в своём «мне ничего не надо», сжалось так сильно, что он едва не задохнулся в собственном пульсе. Джейс помолвлен. Джейс собирался помогать и никогда не собирался быть частью их семьи. — Тебе пора идти, — выдавил из себя Виктор, почувствовав, как к горлу подкатил тугой ком. Ещё немного — всего одно случайное слово — и он лопнет, выпустив наружу всё, что скопилось за долгие месяцы молчаливой обиды. — Ты прав, наверное, — Джейс улыбнулся. На мгновение Виктору показалось, что он потянулся его поцеловать, но эта мысль ускользнула так же быстро, как загорелась на периферии сознания. Джейс неловко почесал затылок, ещё раз поправил Виктору одеяло, смахнул с торшера воображаемую пылинку, встал и шумно потянулся, похрустев шеей. — А ты обязательно поправляйся. И ешь, пожалуйста. Я волнуюсь. — Ем. Ресницы Виктора дрожали; он стягивал одеяло с такой силой, что оно грозилось вот-вот треснуть в похолодевших пальцах. Без слёз, — Виктор смаргивал солёную влагу — никаких слёз, никаких всхлипов и рыданий. Он сам сделал свой выбор, сам сохранил беременность, сам отшил Джейса и даже сейчас отказывался от — как мерзко — хотя бы финансовой помощи. Он сам пришёл туда, где оказался, он шёл туда огромными шагами, расталкивал всё на своём пути и теперь не мог жаловаться. — Я загляну завтра. К яблокам что-нибудь принести? — Спасибо, — шепнул Виктор, бросив короткий взгляд на фигуру, замершую в дверном проёме. Что-то внутри потребовало остановить, закричать, уткнуться в широкую грудь и разрыдаться, сказав, что Мел его больше не дождётся, что не дождётся Совет, лаборатория и весь Пилтовер. Что-то внутри потребовало больше никогда не отпускать Джейса и не кататься лицом по подушке в попытках отыскать отголоски утерянного запаха. Дверь закрылась, в палату ворвался колючий морозный ветер. Виктор остался в давящей темноте своего беспросветного одиночества.