Разовая акция или как ситуация выходит из-под контроля

Врачи обещали выписать его два дня назад, но теперь, когда все немногочисленные вещи — и куча недоеденной запрещенки — были собраны в ничего не весящую сумку, выписка снова задерживалась. Виктор сидел на краю надоевшей койки и сквозь забрызганное серостью стекло смотрел на начинающийся снегопад. В желудке недовольно плескался завтрак — пресная и склизкая овсянка пошла тяжело, каждая ложка давалась ему с трудом и теперь напоминала о себе угрожающей тяжестью. Хотелось домой, в свою одинокую квартирку, в лабораторию, к чуть живому хекс-кусту, к открытиям, к ждущей и беспокоящейся о нём Скай — она заглядывала пару раз, но видеть её полные беспокойства глаза было выше иссякших сил. По возвращении им обязательно нужно будет поговорить: Виктор был обязан ей куда большим, чем помощью в научных работах. Всё время, проведённое здесь, он придерживался рекомендаций врачей: по возможности выбирался на улицу, подставляя лицо холодному зимнему солнцу, спал минимум восемь часов, старался абстрагироваться от стресса — от стресса, вечерами приходящего на своих двух, крепких и мускулистых, — и правильно питался. Настолько правильно, что овсянка несколько раз хотела снова оказаться в его тарелке, чтобы ещё раз быть съеденной. Всё это помогало отвлечься от того, что происходило между ним и придурком Джейсом, продолжающим таскаться сюда и распугивать и так напуганный персонал. Он умудрялся так мастерски пудрить Виктору мозги, что тот таял, превращаясь в сладкую лужу, пока не слышал из вечно улыбающегося рта очередную чушь. От «не пойми неправильно, но представь-что-мы-семья-какую-мебель-купили-бы-домой» начинало тошнить. Или от овсянки. Или от вонючего парфюма Мел, шлейфом идущего за этим образцовым семьянином и не выветривающегося больше получаса после его ухода. Или от всего сразу, потому что к горлу мучительно подкатывало. Вместо решения вполне осязаемых — Виктор не отнимал пальцев от живота — проблем Джейс снова ударялся в какую-то абстрактную ерунду. Виктор был зол на то, что кто-то обыгрывал его в избегании. Что кто-то обыгрывал его и делал это настолько искусно, что он остался в дураках, запертый в этой мрачной больнице. Виктор терпеливо переносил чужие пальцы, ковыряющиеся в его заднице по несколько раз на дню, бесконечные баночки с мочой, иглы, истыкавшие синюшные вены, и расспросы про родителей и беременность матери. Он не знал, как носила детей его мать. Не знал, нет, отстаньте. Не знал, был ли у неё токсикоз, не знал, как часто она бегала по заунским больницам в попытках сохранить беременность. Он не знал и, чёрт возьми, был знаком с ней всего пару лет! Наверное, она чувствовала себя не лучшим образом, если ушла так рано, забрав за собой высохшего от горя отца. Но, наверное, никто в насквозь пропитанном ядами Нижнем городе не чувствовал себя так плохо, как изнывающий от какой-нибудь хвори изнеженный пилтоверец. Виктор помнил, как в начале их совместной работы Джейс приболел и, шмыгая носом, ходил по лаборатории. На резонный вопрос о целесообразности его присутствия он отвечал драматично надломленным голосом: «Я хочу успеть завершить свои проекты или хотя бы вложить в них свой максимум». У Джейса была температура. 37,1 градус по Цельсию — и это было не менее чем смертельно. Виктор отрешенно поглаживал низ по-прежнему тянущего живота, ожидая выписки, но час за часом ничего не происходило. За дверью сновали пациенты, переливались омежьи голоса и иногда побрякивали штативы капельниц. Он в десятый раз пробегал глазами по одной и той же странице и цеплял одни и те же слова. Время перевалило за полдень, и врач заглянул к нему незадолго до этого, уточнив что-то по анамнезу. Стоило ли Виктору умолчать о своих избитых «мерцанием» лёгких? Наверное, стоило: косых взглядов младшего персонала ему хватало с лихвой, а репутация заунского наркомана с беспорядочными половыми связями ещё никого не делала здоровее. Но он не умолчал. Потому что был до ужаса прямолинейным и потому что — возможно, излишне — тревожился за малыша. Когда в палату снова зашли, Виктор едва не подпрыгнул, спохватившись срочно взять сумку и ринуться к выходу. — Мы хотим ещё немного Вас понаблюдать, — врач осмотрелся и протянул ему бумажку с длинным списком исследований, — на пару дней. — Что-то с ребёнком? — в голове застучали старые настенные часы, батарейки из которых он сдал много лет назад. Тик-так, тик-так, тик-так. — Нет, к нему вопросов нет. Вопросы к Вам, Виктор, и тому, как вы переносите беременность. — А как я переношу? — Виктор нахмурился и сел обратно на койку. Перспектива провести в этих совершенно не меняющихся уродливых стенах ещё несколько дней удручала. Перспектива потерять ребёнка — пугала до дрожи в коленях. — В том-то и дело, что… — врач запнулся и покрутил в руках ручку, подбирая слова, — не переносите. И есть вероятность, что не доносите. Виктор прикрыл живот рукой и отстранился. — У Вас нет прибавки в весе. К Вашему сроку она должна составлять ну хотя бы парочку килограммов. При исходных данных — побольше, сильно побольше. Ваш недовес осложняет анемию, у Вас повышенный тонус матки, а Ваши лёгкие– — Я понял, — Виктор кивнул, уткнувшись взглядом в пол, — делайте, что нужно. — Завтра утром, натощак, возьмём ОАК и биохимию*. Мочу — в сто пятнадцатый. Врач поставил на тумбу маленькую баночку. — Снова? — Виктор, кажется, устал мочиться на заказ. — В сто пятнадцатый, — улыбнулся врач. — Как Ваша нога себя чувствует? — Честно или потом вообще не выпишите? — отшутился Виктор, нервно хохотнув. — Чем раньше вы скажете, тем быстрее выпишут с решенной проблемой. — Болит. Ночами — иногда днём — сводит. — Учтём, — мужчина всё так же дружелюбно кивнул, но на его лице Виктору почудилось едва промелькнувшее смутное беспокойство. Когда врач вышел из палаты, Виктор упал на подушку и бездумно уставился в потолок. Впереди было ещё несколько дней тотального безделья и, что раздражало больше всего, теперь он не мог злиться на визиты Джейса — не получалось, даже будучи весьма нелюдимым, когда из соседей остались только окна и понурые стены. Виктору хотелось поговорить — желательно, о наболевшем науке, а Талис был весьма образованным и интересным собеседником. Если бы они ограничились беседой, не было бы никакой больницы, капельниц и реб- Виктор осёкся. Он не заметил момента, как в отношении их с Джейсом ребёнка пропали ненужные «бы». Сегодня Джейс зашёл позже обычного. Он ввалился в окутанную приглушённым светом палату, споткнувшись о несуществующий порог, и шумно выругался. Виктор прикрыл книгу, сунув между страниц фантик, и, вопросительно подняв бровь, посмотрел на Джейса. Тот молча сел рядом, улыбнулся во все двадцать восемь и… Виктор увидел в его глазах хаотичный задорный блеск, пробивающийся сквозь давно знакомую туманность. Виктор вернулся к чтению, но осмотрелся в попытках найти источник едкого запаха спирта. Сколько бы он ни искал, все пути приводили его к изнеженному расслабленностью щетинистому лицу Джейса. — Ты напился, — констатировал Виктор. — Я сегодня без яблок, — грустно вздохнул Джейс и в следующую секунду кинулся ему на грудь с объятиями. Книга выпала из рук, страницы беспощадно захлопнулись, а фантик улетел на пол. И что ты, Талис, снова наделал?.. Почему одни проблемы, почему везде происходит какой-то– — В-ик! А ты меня хоть когда-нибудь простишь? — бормотал Джейс, уткнувшись в ткань пижамы. Запах алкоголя окутывал Виктора так плотно, что концентрация спирта в воздухе, по ощущениям, в несколько раз превысила показатели кислорода, — Ну хоть немножечко. — Талис. Ты когда нажраться-то успел, Советник? По городу в таком виде шатаешься, фу. — Мне было очень плохо, — Джейс прижимался всё теснее, и вскоре Виктору стало тяжело дышать. Джейс не сдавливал, — только бережно касался, избегая трогать тёплую кожу промерзшими с улицы руками — но грохочущее сердце и поднимающаяся изнутри дрожь прекрасно справлялись и без него. — Я устал и выпил, чтобы расслабиться, но это не помогло. — И ты пришёл ко мне. — Я обещал! — Джейс резко поднял голову, едва не ударив затылком Виктору в челюсть. — Да и куда мне ещё идти? — его глаза пьяно заблестели, а потом так же пьяно и почти смущённо опустились вниз. Лоб ткнулся в накрытые одеялом колени. — Только в твоих руках я чувствую себя спокойно. Виктор хмыкнул. Каждый раз пьяный Джейс забывал об одной — незначительной для пьяного него — детали. — А Мел? Виктор не хотел слышать ответ, не хотел снова сталкиваться с ненавистным чувством грызущей пустоты и не хотел, чтобы рука вдруг выпуталась из жёстких волос Джейса, которые он незаметно для себя начал перебирать. Он боялся снова смотреть вслед удаляющейся спине и потом с полчаса сверлить взглядом дверной проём, надеясь, что Джейс что-то забыл у него в палате и снова заглянет. Но, переступив пропахший бинтами и сыростью порог, забывали только про Виктора. Джейс неопределённо махнул рукой, что-то пробубнил и поёрзал под пальцами, подставляясь прикосновениям. Горячее дыхание обжигало ноги и тянулось прямиком к сердцу. Виктор осторожно сжал прядь волос и прикрыл глаза, стараясь запечатлеть момент под закрытыми веками. Вместо зеленоватого тумана подпольной лаборатории — свет вычищенной палаты, вместо едкого дыма «мерцания» — пары алкоголя, вместо скользящей гладкости головы — выстриженные виски, вместо загадочной отстранённости — душа нараспашку. Вместо Синджеда — Джейс. Голова гудела, сердце непрестанно колотилось о рёбра, а похолодевшие кончики пальцев не могли оторваться от взъерошенной Джейсовой макушки. Это Джейс. Это его настоящее. Виктор шумно втянул воздух, осмысливая щелчок тумблера в голове. Ему не хотелось отпускать. — Я проиграл все свои войны за тебя, — едва слышно прошептал Джейс, сгребая в кулак помявшуюся простыню, — а Мел, — он вдруг рассмеялся, подняв лицо и подставив его приглушенному свету торшера, — Мел даже не утешительный приз. Сердце Виктора пропустило удар и глухо булькнуло где-то в животе. Он отпрянул почти испуганно, вжался в жёсткое изголовье и, ища хотя бы призрачную опору, схватился за потёртый книжный корешок. — Но ты любишь её, — осторожно сказал Виктор, почувствовав, как собственные слова оставляют на теле кровоточащие полосы, — любишь её, счастлив с ней, нет? Он убеждал себя, изнывая от страха. — Я не был счастлив, — Джейс хлопнул кулаком по койке, заставив ноги Виктора подскочить. — Поэтому напился и пришёл ко мне? Сохранять хладнокровие было… трудно. Он должен был вынудить Джейса сказать правду, пока лопнувшие осколки старательно выстроенного мира не разлетелись по сторонам. — Я не хочу выдерживать твой взгляд на трезвую голову, — фыркнул Джейс. — Мне от него холодно. Я не люблю холод, Ви. Я разрыдался у тебя тут, а потом совершенно пустым вернулся домой, — он продолжал настойчиво комкать простыню, — мне было так паршиво. Она обняла меня, прижала к себе, такая изящная, нежная, стройная, уткнулась мне прямо в грудь, и гладила по голове своими наманикюренными, чудесными пальцами, которые я столько раз целовал, — Виктор поморщился, и Джейс поморщился тоже, — а я не почувствовал ничего, кроме того, что хочу лежать у тебя в ногах и слушать, как ты с акцентом читаешь всякую безвкусную чепуху. Я столько раз выбирал её, я носил её на руках, засыпал с ней, старался радовать её, я любил то, как она танцует в моей футболке, как делает минет, как улыбается и как властно ведёт себя на заседаниях Совета. Я правда считал себя влюблённым, я думал, что проведу так всю свою жизнь, но, — Джейс заскулил Виктору в колени, — я будто всё это время стучал лбом в стену, пытаясь починить что-то в себе и принять, что тебе я naher не нужен. Иногда меня накрывало так невыносимо, что я пытался снова прибиться обратно, но потом убеждал себя, что бесконечные пощёчины и холод — это не то, что мне нужно. В последний раз я даже смирился и решил оставить тебя в покое, я пытался относиться к тебе как к другу, коллеге — да как к кому угодно! От себя, тебя и всего этого дерьма я трусливо прятался в руках Мел, и мне было так невозможно хорошо, что хотелось кричать. Но в тот день я пришёл домой, и у меня забрали всё, чем я дорожил. Я не хотел уходить от этого, я не хотел понимать, что моё не-одиночество никогда не было счастьем и настоящей влюблённостью, весь мой мир сломался тогда и всё пошло наперекосяк! Я сидел в своей спальне, и меня так herachilo тремором от осознания, что я думал о тебе, скучал по тебе, хотел тебя каждый раз, когда целовал её, когда трахался с ней, когда покупал ей эти дурацкие браслеты и духи, когда она танцевала, делала минет и улыбалась. Я дарил ей твои любимые грёбанные ранункулюсы, потому что хотел дарить их тебе, Вик. — Но ты не дарил, — Виктор, хватая ртом пропахший алкоголем воздух и сглатывая рвущееся наружу сердце, раз за разом возвращал себя в реальность, в которой не было ни ранункулюсов, ни поцелуев, но было чёртово предложение для проклятого не-трофея! — Потому что ты отшивал меня каждый раз, когда я пытался! — Джейс нахмурился, но под действием алкоголя это выглядело, скорее, забавно. — Пытался, встречаясь с Мел? — Виктору не было забавно от слова совсем. — Я каждый раз говорил, что брошу её, если ты дашь мне быть рядом! — Но порхал с ней, сияя от счастья? — Виктор до боли сжал челюсти и скрипнувший книжный корешок. За окном что-то бабахнуло — кто-то из пилтоверцев запустил салют. — Я боялся остаться один. Виктор замер. Салют бахал в такт сковавшей голову тяжёлой пульсации. Джейс боялся одиночества? Это объяснило бы его навязчивость в свечении лицом на публике, но… Поверить в это было тяжелее, чем в пустой звон оправданий. — А я никогда не чувствовал себя единственным. — Но ты всегда был, — возразил Джейс. Его раскрасневшиеся щеки и мочки ушей отзывались внутри разозленного Виктора трепетной нежностью. — Даже когда ты делал не-любимой-Мел предложение? Казалось, Джейс опешил. Казалось, его лицо собралось в точку и растворилось где-то во временной петле. Замешательство, застывшее в глазах смятенным блеском, тухло и разгоралось снова, окутывая Виктора жаром нарастающего раздражения. — До тебя уже дошло? И до всего Пилтовера, да? Какой же я… — Мел пригласила меня на чествования нового Главы Совета. Я не настолько недалёкий, чтобы до меня не дошло, когда ты встал на колено. — Я не знал. Я не видел тебя в зале, — Джейс потёр подбородок и нахмурился. Между густых бровей пролегла морщинка. — То мрачное пятно в углу — это я. Но ты туда не смотрел. — Я не хотел, чтобы ты видел. — Как ты делаешь своей девушке предложение? — Да нет никакого предложения! — Джейс крикнул это так громко, что стоящая на тумбе чашка задрожала в образовавшемся резонансе. — Свадьбы не будет. Я не люблю её, Виктор. Я больше не могу не видеть свою нелюбовь — ровно с того дня, как узнал про… — он упёрся лбом в поджавшийся живот. — Я не могу спать с ней, целовать её, обнимать её да даже говорить с ней не могу, зная, что где-то тут есть ты. Вы. Да, да, вы оба. Грёбанное дерьмо. Я люблю тебя, Вик. Так сильно, что сдохнуть можно. — Ты… Виктор хлопал глазами, чувствуя, как перед ним расстилается искрящаяся темнота. Голова кружилась, горло сдавило рвущимися наружу эмоциями, но он прокашлялся, отгоняя их прочь. Не сейчас. Не время, всё это иллюзия, она вот-вот рассыплется, Джейс рассыплется, его слова, его ложь, его заблуждение, его- — Я расторг помолвку. Я чувствую себя полной мразью, я подвёл тебя, подвёл Мел, я так сильно её подвёл, Боже, но я сделал это, потому что больше не хочу проигрывать. Никогда больше, Вик. Я не хочу, чтобы ещё хоть раз ты чувствовал себя не единственным, даже если ты мне снова откажешь. Это моя ответственность и моё решение! Мне надоело прятаться. Ты один, ты единственный, и это всегда только ты, с самого первого дня, с самого начала — всегда! И я всё еще уверен, что ты меня тоже любишь! — капризно буркнул Джейс. — Я тебя знаю, ты бы не терпел сейчас пьяного меня и не слушал с таким вниманием. — Талис, — Виктор постарался вложить в это обращение всю свою злость, накопленную обиду и разочарование, но оно получилось настолько нежным и тихим, что ослабевшие руки предательски опустились. Они с Джейсом проиграли разные войны, но встретились на одной границе: у Виктора — полная капитуляция, у Джейса — возврат территорий и мирный договор на руках. Виктор подписал его при первом случайном прикосновении, тогда, несколько лет назад, в полуразрушенной лаборатории, но только сейчас узнал собственный почерк. И никогда прежде он не был красивее.